- "Купечество должно всему учиться, на все точки жизни встать".
- "Умненькие среди нас (буржуазии) заводятся".
Все это, конечно, нужно обязательно, раз ты уж взялся за "показ души" российского купечества 80 или 90 приблизительно годов (роман начинается с 1863 года). Но смешно как-то читать эти купецкие сентенции сейчас, смешно и трудно ими "заражаться". А еще труднее, думается, было подавать этих "встающих на все точки жизни" мертвецов живыми в наши дни, "воображать" их, "представлять" себе и нам, болеть их болями, со-чувствовать, сорадоваться с ними. Да и согласитесь, что в конце концов нужно было иметь на это занятие во время революции какой-то сверхрациональный аппетит!
Мы уже объясняли себе этот вкус к "покойному" - эстетикой учителя. Мы говорили и о предумышленности Иегудиила Хламиды. Роман "Дело Артамоновых" дает повод догадываться еще, что Горький вообще боится подпускать к себе какие-либо вредные волнения. Горький не любит шумных жестов, потрясающей повышенности речи, беспокойной неуемности, не любит суетных и суетливых людей. И суетных событий.
Посмотрите, как любовно выписаны у него несуетно-уверенные хищники разлива 1863 года, патриархи-починатели, вроде Ильи или вдовы Баймаковой; как до последней пуговицы выделаны "утешители", вроде горбатого Никиты; как печатью явного благоволения писателя отмечены все эти крепкие укладчики-бытовики (кстати сказать, побывавшие в русской литературе не раз и не два), и как презрительно трактует он людей без быта, нарушителей традиций, вроде дочери ремесленника Орлова, поданной почти в гротеске!
Не в пример устойной благолепости бытовиков, - в безбытниках есть что-то птичье, остроносенькое, неприятно-глупое:
"Рядом с ним сидела небольшая, остроносенькая девица Орлова и, приподняв темные брови, бесцеремонно рассматривала всех глазами, которые не понравились Никите (уходящему в монастырь горбуну), - они не по лицу велики, не по девичьи остры и слишком часто мигали".
Сцена прощания с Никитой:
"Наталья (жена Петра Артамонова, устойная) подошла последней но, не доходя вплоть, прижав руку ко груди своей, низко поклонилась и тихо сказала:
- Прощай, Никита Ильич...