"Здесь, на Дальнем Востоке, - писал я в 1919 году, - где безумная качель искусства будущего так нередко подменялась никого не беспокоящей качалкой ритма, где душащая за глотку мыльная веревка буржуазно-крепостнического сброда не давала развернуться футуризму до естественного взмаха, - здесь долгое время не выходил футуризм за пределы "комнаты". Но там, в далекой России, где ритмическая пляска революции очистила атмосферу до изумительной восприимчивости надчеловека, - там футуризм во-истину стал "небывалым чудом двадцатого века". "На деле, - свидетельствует англичанин В. Т. Гуд в своем докладе об искусстве и культуре в новой России, - эта модернистская (?) форма искусства, казавшаяся мертвой, оживает более, чем когда-либо, и преувеличенные формы изображения только отражают колоссальный умственный и душевный циклон, поднятый революцией".
И - далее:
"Российский пролетариат объективно, самым ходом поступательных своих шагов в истории, явился Пигмальоном, оживившим Галатею футуризма, обратившим эволюционные задания искусства в творчество революции".
Следует ли, однако, отсюда, что футуризм есть неизменная и абсолютная форма искусства, которой только и не доставало классу работников, как именно ему раз навсегда довлеющей? Отнюдь конечно, нет. "Все хорошо в свое время, - сказал один русский диалектик, и с этим добрым методическим аршином следует подходить ко всем решительно художественным течениям.
Рабочий класс в России не так-то уж молод. Было время когда ему, - тогда еще "сословию", - взятому объективно и в развитии, - был не враждебен и зачатый от чужой культуры "реализм", ибо последний обращал внимание на Растеряеву улицу и уже тем самым выводил ее из состояния социального небытия, ставя как социальную проблему. А, ведь, сам-то рабочий класс (сословие) тогда еще "Милордом глупым" питался... Было, далее, время, - из дряхлой Растеряевой улицы тогда уже город рождался, - когда тревожный "импрессионизм", зачатый также от чужой культуры, представляется (в своей первой фазе) объективно-соответствующим данному периоду переживаний и рабочего, и сам своей беспокойной частушкой погонял. Было, наконец, и такое время, когда "символизм" (символика) - в смысле искусства новых построений - уже не просто соответствовал а был, как воздух, необходим осознавшему себя классу работников, уже начинавшему демонстрировать свою историческую убедительность, но еще не сильному настолько, чтобы заразить этой убедительностью не своего художника и тем заставить его творить в искусстве новую, невиданную жизнь - по образу и подобию рабочего класса.
"Положение с футуризмом уже совсем иное. Футуризм зародился тогда, когда беременный будущим класс уже готовился родить революцию. Вот почему - и организационно, как завтрашний потребитель, и духовно, как грядущий гегемон - пролетариат уже подчинял себе допустим даже, и "не своего" художника (но точно так же, как "не своя", например, революционному пролетариату революционная интеллигенция) наглядно убеждая его в своей неотвратимой необходимости".
Вот - футуризм.
Как развивалась далее, и развивалась ли, идея футуризма - в преломлении дальневосточников?
Она развивалась, и неизбежно должна была развиваться в связи с никогда не прекращавшимся даже через головы средостенных атаманских шаек, воздействием российской социальной базы на сознание, политику и экономику колониальной окраины. Еще там, на Дальнем Востоке, уже к началу 1921 года но еще до реального скрещения наших культурно-художественных путей, в наше сознание вошел - в ряду двух первых - и третий, производственнический, ныне продвигаемый нами далее, этап футуризма, как естественный плод социального оплодотворения нового класса.
Этап лабораторно-формальный - уже с первым прорывом рамок так называемых изобразительных средств.