Борьба с "двухмерностью" в театре обращается в погоню за мишурной фееричностью (да и мишурной ли? Оцените-ка "октябрьский" гардероб Анны Андреевны! Оцените "динамические" восковые куклы!). Слышатся уже определенные подталкивания когда-то левого театра в сторону "симфоний", - делается все зависящее для того, чтобы сгрудить в очень немногие, поставленные в исключительное положение театры все богатство красок, звуков, бутафории, чтобы еще более похожи были эти капища на храмы для молящихся, куда бы не только стекались (кто? трудящиеся со всего СССР?) для отдыха (от ноты Чемберлена? от режима экономии? от Нанкина?), но и съезжались бы червонные "верующие" для утонченнейших переживаний.
Невольно вспомнишь вещие (зло-вещие) слова на эту тему одного из самых яростных противников "театра Октября", а ныне одного из преданнейших созерцателей искусства Мейерхольда, сказанные на одном из диспутов.
"Театр, - пел в 1920 году этот противник, ныне друг, - есть искусство синтетическое: он берет все самые эффектные движения, танцовальные, все тембры человеческих голосов, театр танцует, поет на меняющихся цветных тонах при помощи той же вашей фантазии"...
Вот в том-то и дело, друзья, что не "при помощи той же фантазии" (это бы и дешево и сердито), а при помощи "все той же"... кассы, на аншлаге коей значится: режим, еще раз режим, и еще раз режим. И для кого, вдобавок? Для "млеющих"?
Работники так называемого нового искусства выкинули когда-то лозунг: "театр на улицу!" Это означало не только "массовые действа", от которых люди "надоевшего митинга напрасно отшатнулись, заменив их религиозно-бездейственным хождением по улицам, но и всяческое вообще приближение к массам, использующим театр как режиссирующее быто-начало. В частности это означало: развитие так называемого самодеятельного театра, передвижных театральных мастерских, кружков сценического действия (не драмкружков). От улицы до низового клуба. Целая гамма действенной закалки человека класса с помощью искусства.
Люди стремились средствами искусства оборудовать революционную "улицу", - законное желание, не правда ли? Зачем же еще искусство существует? - отсюда и тогдашнее стремление возможно облегчить наш профтеатр как показательный, стремление приблизить его к "улице".
Новый профессиональный театр, стабилизуясь вместе с "обществом", не выдержал этой суровой марки и, равняясь постепенно на рентабельного потребителя, стал понемножку именно ему сбывать свое профмастерство. Ныне "левый" некогда театр уже не хочет больше иметь дело с революцией как с улицей (против революции как темы он и сейчас ничего не имеет), - больше того: отказываясь квалифицировать рабочую улицу (в смысле словесного и прочего тренажа), "левый" некогда театр всячески обкрадывает достижения этой улицы на предмет эстетизации своего потребителя. Радио, мотоциклет, подъемная машина, спорт, гармоника, даже хрипящий граммофон - весь этот "синтез" революции с шарманкой привлечен на вящую усладу "зрителя". Самая революция подается в театре "зрительно", и никакие уже "митинги" больше никого не беспокоят.
Это-то, конечно, и примиряет нового мещанина с "новым" театром. Это и заставляет его терпеливо проглатывать и хриплый граммофон и маленькую порцию "агитки" перед антрактом, кончающуюся "безрамповым" сбором пятачков на доброе дело. Впрочем, хриплый граммофон с гармошкой даже нравятся: людям, объевшимся Бетховеном, нужно же чего-нибудь "кисленького"!
В результате примирения мещанина с "левым" некогда театром слышится уже и новый лозунг: "улица в театр". Ну что же - все это очень последовательно. Отдышавшиеся жрецы сгоняют растерявшуюся паству в храмы. Сон и прочие небытия торжествуют.
Наивные пытаются отыграться на репертуаре. Пусть, мол, сон; и пусть иллюзия; пусть всяческое бегство от реальности с ее неразрешенными еще задачами, - зато "мы создаем репертуар", и вообще: "разве в пределах коробочного театра советская драматургия не организует эмоции, не закаляет воли, не заражает пафосом борьбы"?*1