IX.
Однажды Германъ былъ одинъ съ Нелидой въ мастерской г-жи Геспель. Онъ показывалъ ей рисунки со "стансовъ" Ватикана, и молодая дѣвушка слушала, внимательная и восхищенная, разсказъ его о полномъ, благотворномъ, цвѣтущемъ и славномъ существованіи Рафаэля Санціо, этого сына генія и музы, какъ его прекрасно прозвали. Она простосердечно удивлялась любви великаго художника къ женщинѣ безъ дарованій и безъ добродѣтели, къ простолюдинкѣ необразованной, къ Форнарин ѣ, и находила, что Германа это удивляетъ слишкомъ-мало. Однако, онъ не высказалъ ей всей своей мысли. Онъ не сказалъ ей, что, можетъ-быть, въ собственной его жизни было нѣчто подобное: такъ нѣсколько двуличности вмѣшивается всегда въ самыя чистыя отношенія между мужчиною, этимъ сильнымъ и алчнымъ созданіемъ, которое ловитъ и смѣло вырываетъ каждое наслажденіе изъ каждой грязи, и женщиною, несчастною слѣпою съ открытыми глазами, которая проходитъ этимъ міромъ сквозь существенность, скрестивъ на груди свое чистое покрывало...Они были вдвоемъ: Нелида склонилась надъ этими благородными эскизами, надъ этими полубожественными созданіями по преимуществу великаго мастера; Германъ сидѣлъ рядомъ съ нею и медленно переворачивалъ листы. Нелидѣ принесли письмо, присланное ей тёткою. Она узнала руку и поблѣднѣла. Странная судьба! а между-тѣмъ, къ ней писалъ ея молодой женихъ, супругъ ею избранный! Трепещущей рукой разломила она печать, и пока Германъ слѣдилъ на лицѣ ея видимые признаки внутренняго волненія, она прочла слѣдующее:
"Ваша тётушка позволила мнѣ, сударыня, увѣдомить васъ прямо, безъ ея посредства, о новости, которая дѣлаетъ меня счастливѣйшимъ изъ людей: глупый процессъ, грозившій задержать меня здѣсь, кончился мировой сдѣлкою. Послѣ-завтра я ѣду; спѣшу кинуться къ ногамъ вашимъ и просить васъ ускорить день, когда вы удостоите меня перемѣнить имя ваше на мое, домъ вашъ на мой, и когда мнѣ позволено будетъ объявить передъ небомъ нѣжную, почтительную и преданную страсть, привязывающую меня къ вамъ."
Нелида не кончила. Глаза ея покрылись облакомъ; письмо выпало изъ рукъ. Германъ схватилъ его и пожиралъ глазами. Внѣ себя и обезумѣвъ отъ страсти, отъ отчаянія, онъ обнялъ полумертвую дѣвушку и напечатлѣлъ на губахъ ея огненный поцалуй. Она хотѣла вырваться изъ рукъ его: онъ удержалъ ее. "Ты любишь меня" вскричалъ онъ: "я это знаю, вижу, чувствую въ глубинѣ моего сердца; ты меня любишь. Безумные! они отрываютъ тебя отъ меня, отъ единственнаго человѣка, который тебя понимаетъ! Бѣдное дитя! ступай же, покорись ихъ грубому закону. Отдай своему мужу, отдай свѣту свои дни и ночи, закуй свою волю, оледени сердце. Ты не можешь отдать мнѣ души своей.-- она уже принадлежитъ мнѣ: я буду въ ней царствовать на зло людямъ, на зло судьбѣ, на зло тебѣ-самой. Я больше тебя не увижу, но ты моя на вѣкъ. Прощай, Нелида."
И онъ скрылся, оставивъ молодую дѣвушку смятенную, неподвижную, оцѣпенѣлую.
"Германъ! Германъ!" вскричала она наконецъ, приходя въ себя. И это имя, произнесенное такимъ-образомъ, открыло ей тайну ея собственнаго сердца. Нѣтъ больше сомнѣнія, она любила, любила страстно, глубоко. Онъ это зналъ, онъ сказалъ это: она принадлежала ему. Поцалуй, который она еще чувствовала на устахъ своихъ, оставилъ на нихъ неизгладимый слѣдъ. Это была печать союза, который никто не властенъ былъ расторгнуть. Такъ она думала, такъ она чувствовала, откровенная дѣвушка. Отнынѣ права Германа надъ нею казались ей неограниченными. Ей казалось, что отдаться другому было бы съ ея стороны преступленіемъ.
Весь остатокъ дня и часть ночи провела она въ безпокойствѣ и смятеніи, походившихъ на сумасшествіе. Потомъ, какъ всегда бываетъ въ кризисахъ юности, за избыткомъ волненія послѣдовало утомленіе; природа вступила въ права свои: Нелида уснула и спала нѣсколько часовъ. Когда она пробудилась, голова ея была свѣжа, мысли ясны; она чувствовала то же, что узникъ, у котораго спали съ ногъ цѣпи; она рѣшилась, что бы за тѣмъ ни случилось, взять назадъ свое обѣщаніе, расторгнуть бракъ, не смотря на крикъ, срамъ, просьбы и упреки.
-- Развѣ я не свободна? говорила она сама съ собою:-- что можетъ принудить меня къ браку, который сдѣлался противнымъ чести? Я люблю человѣка, достойнаго всей любви моей, человѣка, который неравенъ мнѣ въ глазахъ свѣта, но который выше меня передъ лицомъ Бога, потому-что душа его благороднѣе, добродѣтель возвышеннѣе, разумъ обширнѣе, нежели у меня. Я люблю геніальнаго человѣка, я имъ любима: могу ли колебаться хотя минуту? О Іисусъ! о сынъ Маріи! вскричала она, кидаясь на колѣни и закрывъ лицо руками:-- у меня достанетъ силъ послѣдовать твоему божественному примѣру. Ты не искалъ великихъ земли для того, чтобъ сдѣлать ихъ своими друзьями и учениками: ты любилъ только бѣдныхъ и угнетенныхъ. Ты учишь насъ, что передъ тобою нѣтъ званія, нѣтъ преимущества выше чистой совѣсти и горячей любви къ людямъ. Какая же слава, какое блаженство могутъ сравниться съ тѣмъ, чтобъ все отдать, всѣмъ пожертвовать, все попрать ногами для человѣка съ великимъ сердцемъ, борющимся съ испытаніями неумолимой судьбы?
И молодая энтузіастка представляла себѣ въ героическихъ чертахъ борьбу свою съ родными и со свѣтомъ; она уже видѣла себя осужденную общественнымъ мнѣніемъ, оставленную друзьями, удаляющуюся съ мужемъ въ уединеніе, живущую только для него, ободряющую его словомъ, награждающую улыбкой, молящуюся, работающую возлѣ него. Она, сама того не зная, подвергалась обольщенію самому сильному для великихъ душъ, -- обольщенію несчастія. Когда искуситель обращается къ дочерямъ Еввы, онъ не возбуждаетъ въ нихъ и не льститъ обманчивыми обѣщаніями ни любопытства, ни гордости, ни сладострастія; онъ не манитъ ихъ ни земными царствами, ни всевѣдѣніемъ ада, но показываетъ вдали, на темномъ горизонтѣ, пустынную землю изгнанія, гдѣ стонетъ одинокій и печальный несчастливецъ, можетъ-быть, преступникъ. И дочь Еввы, великодушная и неблагоразумная, тотчасъ покидаетъ благовонныя кущи и кристальныя воды: она идетъ къ тому, чьи уста проклинаютъ рожденіе и сердце не знаетъ радости, чтобъ страдать вмѣстѣ съ нимъ, чтобъ пожалѣть его или утѣшить.
Между энергическимъ рѣшеніемъ и его исполненіемъ лежитъ цѣлый міръ нерѣшимостей и слабостей. Когда Нелида, спокойная, твердая, рѣшилась на все, надѣла шляпку и мангилью, чтобъ идти, какъ она часто дѣлывала, къ дѣвицѣ де-Ланженъ, жившей рядомъ, она вдругъ почувствовала дрожь. То, что ей за нѣсколько минутъ казалось геройскимъ дѣломъ, принимало теперь въ глазахъ ея видъ позорной ошибки. Идти украдкой, куда же? къ молодому человѣку, сказать ей, гордой, сосредоточенной Нелидѣ, что она его любитъ и хочетъ быть его женою... Этого достаточно было, чтобъ поколебать самую неустрашимую рѣшимость. Послѣ получаса, проведеннаго въ самомъ ужасномъ сомнѣніи, она начала уже машинально развязывать ленты своей шляпки и рѣшилась подождать еще, отложить до завтра... когда стукъ почтовой кареты, въѣзжавшей на дворъ, заставилъ ее вздрогнуть. Полагая, что это, можетъ-быть, г. де-Керваэнсъ, не въ силахъ будучи выдержать его присутствія, она быстро заперла дверь въ комнаты г-жи Геспель и бросилась къ маленькой задней лѣстницѣ, выходившей въ ворота. Скрывъ лицо подъ густымъ вуалемъ, а талію подъ складками длинной мантильи, она прошла воротами, которыхъ еще не успѣли заперетъ, и быстро пошла но грязному и скользкому троттуару. Не поднимая глазъ, не глядя вокругъ себя, она миновала площадь и вошла въ Тюильри. На часахъ замка пробило пять часовъ. Садъ былъ покрытъ синеватымъ туманомъ. Каштаны простирали по воздуху свои черныя, ломаныя вѣтви. Тамъ-и-сямъ рѣзкій силуэтъ нѣмой статуи выдавался изъ тумана, красноватаго отъ послѣднихъ лучей заходившаго солнца. Блѣдная и трепещущая дѣвушка скользила какъ призракъ въ сыромъ туманѣ, подъ недвижными и облаженными деревьями. Кровь кипѣла въ ея жилахъ и дѣлала ее нечувствительною къ холодному воздуху, медленно проникавшему ея шелковую мантилью. Такимъ-образомъ, покорная больше инстинктивному влеченію, нежели сознательному дѣйствію воли, она дошла до узкаго пассажа въ улицѣ Бонъ. Она кинулась въ него и, чтобъ не отвѣчать привратнику, быстро взбѣжала на лѣстницу. Но вскорѣ, повинуясь одному изъ тѣхъ внезапныхъ возвратовъ, понятныхъ только тому, кѣмъ играли страсти, остановилась; неудержимая сила, двигавшая ее, еще разъ ослабѣла; страшно мелькнулъ лучъ разсудка. Внезапно отказываясь отъ своего намѣренія, она схватилась за перила и сильно уцѣпилась за нихъ. Уже она ставила ногу на первую ступень, чтобъ сойдти съ лѣстницы, какъ внизу послышался шумъ шаговъ. Ей представилось, что за ней кто-нибудь слѣдовалъ, можетъ-быть, самъ де-Керваэнсъ, и паническій страхъ овладѣлъ ею. Она опять безумно бросилась впередъ, вошла еще два этажа и, кинувшись къ двери, которую она, казалось, узнала, сильно дернула колокольчикъ.