-- Хорошо, хорошо, мой милый; вы приводите меня въ восхищеніе. Къ-несчастію, я должна ѣхать; но Нелида останется съ вами, и я надѣюсь еще застать васъ. Вы обѣдаете съ нами.
Виконтесса, вѣчно-хлопотавшая, быстро вышла, оставивъ съ совершеннѣйшею увѣренностію дѣвицу Тьёлле и молодаго художника въ опасной бесѣдѣ.
-- Не-уже-ли вы дѣйствительно находите, что эти произведенія хороши? сказала Нелида, садясь въ большое обитое бархатомъ кресло, на которое виконтесса клала свою собаку, чтобъ писать съ нея.
-- Я нахожу, что тётушка ваша имѣетъ самыя прекрасныя намѣренія, отвѣчалъ Германъ:-- и все, что сближаетъ меня съ вами, кажется мнѣ твореніемъ боговъ... Мы паріи, продолжалъ онъ, какъ-бы разговаривая самъ съ собою и слѣдуя за своими мыслями, вызванными безразсудной болтовнею г-жи Геспель:-- я это знаю. Общество съ гордымъ пренебреженіемъ смотритъ на насъ, какъ на низкихъ ремесленниковъ, торгующихъ кускомъ мрамора или нѣсколькими аршинами раскрашеннаго полотна; оно убѣждено, что наше высшее блаженство должно заключаться въ томъ, чтобъ слышать похвалы отъ пресыщенныхъ вельможъ и занимать часы скуки нервическихъ женщинъ. Я знаю, что, сторговавшись и заплативъ за работу нашихъ рукъ, кто изъ этихъ людей безъ сердца думаетъ, что на ней лежитъ вдохновеніе души? кинувъ намъ нашу поденщину, отъ насъ отворачиваются, какъ отъ людей ничтожныхъ...
-- Вы несправедливы, сказала Нелида, видя, что пальцы молодаго художника судорожно сжимаются и лицо загорается гнѣвомъ.
-- О, Нелида, продолжалъ онъ, вставая и кидая далеко отъ себя кисть г-жи Геспель:-- они нами пренебрегаютъ, они насъ презираютъ; но что до этого за дѣло? Искусство велико, искусство безсмертно. Художникъ -- первый, благороднѣйшій человѣкъ между всѣми людьми, потому-что ему дано глубже чувствовать и сильнѣе, нежели кому-нибудь другому, выражать невидимое присутствіе Бога въ его. твореніи. Ему одному въ гармоніи міровъ улыбается божество; онъ одинъ знаетъ тайну красоты безконечной. Восторги его пламенной души -- самый чистый ѳиміамъ, какой только восходитъ съ земли на небо.
Германъ ходилъ большими шагами по комнатѣ. Нелида слѣдовала за нимъ глазами, испуганная его волненіемъ, но влекомая, какъ-бы очарованная его восторженнымъ словомъ, понятнымъ для нея только вполовину. Молодой художникъ долго еще декламировалъ на эту тэму, Онъ обладалъ какою-то нервическою раздражительностью и силою гнѣва, иногда доходившими до краснорѣчія. Быстро схватывая все, что льстило гордости, составлявшей основу его натуры, онъ съ жаромъ принялъ теоріи, которыя въ послѣдніе годы знаменитая школа проповѣдывала юношеству. Сен-симонистскія мнѣнія нашли въ немъ пламеннаго приверженца. Все время, остававшееся ему отъ занятій искусствомъ, онъ слушалъ рѣчи и проникался доктринами новой секты. Это прославленіе красоты и разума, это воззваніе къ невѣдомой женщинѣ, которую каждый втайнѣ надѣялся встрѣтить, это возстановленіе плоти, говоря техническимъ выраженіемъ, все это было обольстительно для молодыхъ людей въ порѣ первыхъ порывовъ честолюбія и страсти. Въ особенности Германъ, разсудокъ котораго не былъ предохраненъ никакимъ основательнымъ образованіемъ, Германъ, котораго не удерживало отъ заблужденій ничье примиряющее вліяніе, съ упоеніемъ кинулся въ потокъ идей лживыхъ и истинныхъ, плодотворныхъ и пустыхъ, разумныхъ и безразсудныхъ, начинавшихъ тогда вторгаться въ общество. Онъ читалъ, слушалъ, принималъ все, какъ ни попало, безъ выбора, безъ повѣрки, потому-что все это льстило его безпорядочнымъ наклонностямъ, и въ короткое время достигъ не до серьёзнаго и откровеннаго убѣжденія, но до ѣдкаго и болѣзненнаго сознанія общественныхъ неравенствъ и несправедливыхъ предразсудковъ, лично противъ него направленныхъ.
Видя, что его слушаютъ со страхомъ и удивленіемъ, восхищавшими его тщеславіе, Германъ, въ частыхъ свиданіяхъ съ Нелидою, неоднократно возвращался къ любимому предмету своихъ импровизацій и, замаскировавъ все, что могло встревожить ея вѣрованія или инстинктъ чистоты, развилъ передъ нею всю доктрину сен-симонистовъ; это произвело въ разсудкѣ молодой дѣвушки безпорядокъ, благопріятный ежедневно-возраставшему смятенію сердца.
Г-жа Геспель, неспособная долго забавляться однимъ и тѣмъ же, бросила свои кисти для устройства какого-то благодѣтельнаго предпріятія. Она цѣлый день не бывала дома и не занималась больше Германомъ, ни даже Нелидой, которой, какъ невѣстѣ, нельзя было ни дѣлать визитовъ, ни ѣздить на вечера. Такимъ-образомъ, благодаря странности случая, молодые люди были предоставлены самимъ-себѣ и при постоянно-короткихъ сношеніяхъ пользовались совершенной свободой, въ которой никто въ свѣтѣ не могъ видѣть ничего неприличнаго. Германъ находилъ чрезвычайное удовольствіе въ томъ, чтобъ посвящать Нелиду въ таинства искусства и въ основанія соціальныхъ теорій. Удивительная организація этой дѣвушки дѣлала ее одинаково способной чувствовать красоту формы и постигать отвлеченныя истины. Какъ мы сказали, передъ взорами ея открывался новый міръ, храмъ, котораго врата какъ-бы чародѣйствомъ отверзались при словахъ молодаго оракула. Въ ней не было ни малѣйшаго сомнѣнія; да и какъ могла она сомнѣваться? Германъ говорилъ мистическимъ языкомъ вѣрующихъ и прилагалъ этотъ языкъ къ своему искусству. Красота, по его мнѣнію, была божествомъ, искусство поклоненіемъ ему, художники его жрецами; любимая женщина -- блистательной Беатриче, чистой, незапятнанной, ведущей поэта въ небесныя страны.
Глубокое уваженіе, которое сохранялъ онъ въ своихъ свободныхъ свиданіяхъ съ Нелидой, посторонній, по-видимому, интересъ, оживлявшій ихъ бесѣды, ослѣпляли молодую дѣвушку и болѣе и болѣе разувѣряли ее на-счетъ привязанности, которую она сначала встрѣчала съ ужасомъ; или, лучше сказать, она не отдавала въ ней себѣ отчета, она не чувствовала, какъ быстро Германъ вторгался въ ея сердце. Видя его каждый день, она не замѣчала, какъ необходимо стало для нея его присутствіе. Принявъ безмолвно роль Беатриче, въ которую онъ облекалъ ее, она не думала, что принимаетъ на себя обязанность и нѣкоторымъ образомъ соединяетъ судьбу свою съ судьбою человѣка, отдаленнаго отъ нея и связями крови и даже общественными отношеніями. Она тихо забывала Тимолеона, думая, что только ожидаетъ его. Къ-тому же, языкъ Германа былъ до такой степени отличенъ, съ нимъ она вступила въ міръ такихъ возвышенныхъ помысловъ, что въ умѣ ея не могло возникнуть никакого сравненія: всякое сближеніе между ними было невозможно. Она даже не знала, было ли извѣстно Герману, что она скоро выходитъ замужъ: разговоръ ихъ никогда не касался дѣйствительной жизни. Молодой художникъ, восторженный и вдохновенный, восхитилъ ее вмѣстѣ съ собой въ идеальный міръ и, казалось, боялся снизойдти оттуда. Такимъ-образомъ, время шло, дни длились и проходили, часы бѣжали, быстрые и обманчивые, на встрѣчу роковому концу. Такъ ручьи высокихъ альпійскихъ пустынь скользятъ легко и тихо но едва-вырытому въ пескѣ ложу, между двумя зелеными берегами, подъ яснымъ небеснымъ сводомъ. Никакое нечистое дуновеніе не мутитъ ихъ; ни одно животное не утоляетъ въ нихъ жажды. Только дикій рододендронъ, склонясь надъ бѣгущей волною, роняетъ въ нее свою тѣнь и свое благоуханіе. Но вдругъ почва трясется; въ нечувствительномъ склонѣ горы вдругъ дѣлается трещина; разверзается бездна. Тихая волна мечется, бьется, крутится и реветъ въ мрачныхъ глубинахъ между неподвижныхъ массъ вѣковаго гранита.