-- Когда мы ѣдемъ? сказала Нелида, закрывая Герману уста своей прекрасной бѣлой рукою.
Они медленно собрались въ дорогу. Нелидѣ надобно было сберечь въ дорогѣ свои драгоцѣнности: растенія, собранный по альпійскимъ тропинкамъ, кристаллы, найденные на краю ледниковъ, куски яшмы и агата, гагачьи перья и прекрасныя издѣлія, вырѣзанныя и выточенныя горными пастухами изъ нѣжнаго тиса и козьяго рога. Для чистыхъ сердецъ, простодушное удовольствіе созерцанія продолжается въ самыхъ трудныхъ испытаніяхъ жизни.
Черезъ три дня пути они были въ Женевѣ.
Они остановились въ гостинницѣ. Германъ тотчасъ же отправился искать своего пріятеля; въ первый разъ послѣ своего бѣгства, Нелида осталась одна. Увидѣвъ, что будетъ свободна на нѣсколько часовъ, потому-что Германъ долженъ былъ заняться дѣлами и не могъ возвратиться прежде вечера, она тотчасъ вынула дорожный портфёль и взяла изъ него всѣ письменныя принадлежности. Съ нѣкотораго времени, она чувствовала непреодолимую потребность и подавляла ее, боясь огорчить Германа, -- она хотѣла написать къ тёткѣ и даже къ своѣй невѣрной пріятельницѣ, не для того, чтобъ извинить себя въ ихъ глазахъ, или испрашивать упизительнаго прощенія, но чтобъ сказать имъ обѣимъ ласковое слово, чтобъ увѣрить ихъ еще разъ въ своей привязанности. Она взяла перо и твердой рукою написала слѣдующія письма:
Виконтессѣ Геспель.
"Милая, дорогая тётушка, что напишу я вамъ? Увы! что я могу написать? Я не хочу оправдываться, еще менѣе обвинять коего бы то ни было. Я знаю свою ошибку, оплакиваю ее, страдаю его и буду страдать до конца жизни. Но позвольте мнѣ по крайней-мѣрѣ всѣми силами отклонить отъ себя упрекъ въ неблагодарности, въ равнодушіи или въ забвеній, въ которыхъ вы, можетъ-быть, меня обвиняете. Нѣтъ, милая тётушка, ничто не изгладилось изъ моего сердца; ваша материнская доброта, ваша безконечная снисходительность съ каждымъ днемъ врѣзываются въ немъ глубже и глубже. Я не смѣю льстить себя надеждою снова васъ увидѣть: судьба осудила меня на одиночество; но позвольте мнѣ надѣяться, что если мы не должны видѣться въ этомъ мірѣ, то по-крайней-мѣрѣ наши молитвы встрѣтятся у подножія престола Господня. Я была бы очень-счастлива, еслибъ время отъ времени имѣла о васъ извѣстія, и не буду знать, какъ благодарить васъ, если вы не заставите меня долго дожидаться."
Баронессѣ Соньянкуръ.
"Ортанса, Ортанса! ты мнѣ сдѣлала много зла; но вѣрно страдаешь за то въ глубинѣ сердца, потому-что ты добра, Ортанса, и любишь меня, я въ этомъ увѣрена. Не оскорблю тебя моимъ прощеніемъ; избави Богъ. Теперь я сама знаю, что пѣко"торыя страсти бываютъ сильнѣе нашей воли, что можно увлечься при самыхъ твердыхъ намѣреніяхъ!
"Не смѣю писать къ моему мужу, но, умоляю тебя, напиши мнѣ о Тимолеонѣ. Скажи мнѣ, гдѣ онъ, что дѣлаетъ, счастливъ ли. Ты едва повѣришь, но я только и думаю, что о немъ. Увы! еслибъ онъ согласился принести мнѣ самую ничтожную жертву, онъ навсегда приковалъ бы меня къ себѣ узами страстной благодарности.
"Я надолго поселяюсь въ Женевѣ. Я никого не буду видѣть... отнынѣ вся жизнь моя посвящена одному существу, существу столь благородному и великому, что я должна бы говорить съ нимъ стоя на колѣняхъ. Не скажу тебѣ, что я счастлива; не могу обманываться: я несчастна и никогда не буду счастливой. Воспоминаніе о моемъ прошедшемъ не покидаетъ меня, какъ роковой призракъ. Но я живу въ полномъ самоотверженіи, поглощенная жизнью другаго, потерянная въ ней, въ созерцаніи безсмертнаго генія.