Маркиза Зеппони, пріѣхавъ къ Герману, покорилась внезапному движенію своей страстной натуры. Пылкая склонность ея, раздраженная отсутствіемъ, приняла всѣ признаки страсти,-- страсти итальянской, болѣе жгучей, чѣмъ гордой, которой не убилъ ни грубый пріемъ Германа, не сковали несомнѣнныя доказательства его равнодушія. Тщеславные люди питаютъ величайшее презрѣніе къ женщинамъ легко доступнымъ. Послѣ первыхъ дней, прошедшихъ въ объясненіяхъ и ссорахъ и нѣсколько оживившихъ его, давъ ему случай говорить о г-жѣ де-Керваэнсъ, Германъ впалъ въ свое прежнее грустное расположеніе, и такъ-какъ ему надоѣдали безпокойство, вопросы и слезы Элизы, онъ не только пересталъ къ ней являться, но покинулъ мастерскую, куда она безстрашно къ нему приходила, и сталъ шататься по полямъ, проводя цѣлые дни, а иногда и ночи на большихъ дорогахъ.
Эти странности не могли остаться незамѣченными въ такомъ маленькомъ городкѣ, какъ В... Ихъ преувеличили, и вскорѣ восторженный художникъ прослылъ совершенно-помѣшаннымъ. Всъ стали бояться; директоръ концертовъ увѣрилъ великую герцогиню, что и для нея и для дѣтей ея очень-опасно держать во дворцѣ безумнаго, который съ минуты на минуту могъ сдѣлаться бѣшенымъ.
Узнавъ объ этомъ, маркиза Зеппони наняла дачу у самыхъ городскихъ воротъ. Она сказала Герману, что честь его требовала оставить дворецъ, такъ-какъ онъ почти пересталъ работать, и разнаго рода маленькими хитростями дошла до того, что онъ обѣщалъ переселиться туда на нѣсколько дней, подышать вмѣстѣ съ ней чистымъ воздухомъ, вдали отъ городскаго шума.
Сначала эта перемѣна мѣста, казалось, благопріятно подѣйствовала на Германа; онъ былъ въ лучшемъ расположеніи духа, не такъ грубо отвѣчалъ на истинно-трогательныя заботы маркизы.
Впрочемъ, истощеніе силъ, болѣе и болѣе увеличивавшееся, припадки долгаго и упорнаго молчанія, за которыми слѣдовалъ странный хохотъ, совершенная потеря силъ и аппетита, возбуждали серьёзныя опасенія въ докторѣ, внимательно его наблюдавшемъ. Весна только усилила болѣзнь; явилась постоянная лихорадка: частые припадки бреда приводили въ ужась маркизу. Самоотверженіе ея увеличивалось вмѣстѣ съ опасностью; она день и ночь сидѣла надъ изголовьемъ Германа и съ несвойственнымъ ей терпѣніемъ переносила его колкости. Женщины, преданныя удовольствіямъ, мало понимаютъ душевныя страданія, которыя онѣ ненавидятъ, но инстинктивно сочувствуютъ страданіямъ физическимъ.
Чтобъ содѣйствовать медику въ леченіи столь необъяснимой болѣзни, Элиза разсказала ему, сколько знала, прежнюю жизнь Германа. Она очень изумилась, когда ему пришло въ голову, что эти страданія, для которыхъ наука не находила лекарства, могли быть слѣдствіемъ одной постоянной идеи, одной глубокой печали; постоянной мыслію его о Нелидѣ онъ объяснилъ себѣ много непонятнаго и прямо объявилъ маркизѣ, что присутствіе столь дорогой для больнаго особы можетъ еще и, можетъ-быть, одно только можетъ произвесть благопріятный кризисъ и спасти его. Элиза не колеблясь приняла геройское намѣреніе для ревнивой женщины -- рѣшилась написать къ г. Бернару и просить его, чтобъ онъ привезъ ея соперницу. Мы видѣли, какое дѣйствіе произвело это письмо на r-жу де-Керваэнсъ. Время, прошедшее со времени отправленія его до того, когда могъ быть полученъ отвѣтъ, было исполнено страданій. Германъ, упорно хранившій молчаніе, не узнавалъ подходившихъ къ нему. Съ трудомъ уговаривали его принимать нѣсколько питья, едва поддерживавшаго въ немъ жизнь; истощеніе силъ быстро увеличивалось; Элиза съ ужасомъ читала въ глазахъ доктора, котораго она не смѣла болѣе спрашивать, вѣрный приговоръ къ скорой смерти.
Однажды вечеромъ, болѣе обыкновеннаго утомленная и грустная, отойдя на минуту отъ постели больнаго, который заснулъ, она открыла окно въ сосѣдней комнатѣ и вдыхала воспаленной грудью свѣжій вѣтерокъ. Все молчало внутри и снаружи. Блѣдная, растрепанная, накинувъ на обнаженный плечи большую шаль, Элиза безъ цѣли смотрѣла въ поле, когда отдаленный стукъ колесъ по кремнистой дорогѣ заставилъ ее вздрогнуть. Стукъ этотъ приближался; вскорѣ, сквозь едва-опушившіяся листьями вѣтви садовыхъ акацій, она замѣтила, что дорожный экипажъ остановился у маленькой зеленой двери. Желѣзный ключъ съ скрипомъ поворотился въ замкѣ; дверь отворилась. Элиза вскрикнула, увидя, какъ рисовалась на тѣни и приближалась по розовой аллеѣ, ведшей прямо къ крыльцу, бѣлая фигура г-жи да-Карваэнсь, опиравшейся на г. Бернара. Она положила обѣ руки на сердце, бившееся съ страшною быстротою, и кинулась вонъ изъ комнаты.
Какая встрѣча! Какъ забавляется судьба роковыми играми! Во второй разъ сводила она вмѣстѣ этихъ двухъ женщинъ, назначенныхъ страдать одна черезъ другую, страдать одной вмѣстѣ съ другою. Въ первый разъ, на блестящемъ праздникѣ, онѣ подали другъ другу руки, дрожавшія отъ ревности, обмѣнялись вызывающими взглядами, въ которыхъ еще блистала вся надменность молодости; теперь, въ двухъ шагахъ отъ умирающаго, обѣ, до того блѣдныя, что ихъ можно было принять за призраки, онѣ ищутъ другъ у друга руку и жмутъ ее пожатіемъ, которое несчастіе сдѣлало чистосердечнымъ; глаза ихъ встрѣчаются безъ ненависти; въ нихъ не сверкаетъ болѣе ни одной искры: ихъ леденитъ одинъ и тотъ же ужасъ, убиваетъ тотъ же рокъ.
Не произнеся ни слова, Элиза увлекла госпожу де-Керваэнсъ на каменную скамью, стоявшую въ концѣ аллеи; тамъ, прерывающимся голосомъ, сквозь потокъ слѣзъ, она разсказала ей, въ какомъ положеніи находился Германъ.-- Спасите его, спасите! вскричала она, вперивъ въ г-жу де-Керваэнсъ свои большіе, мутные глаза: -- вы однѣ можете не дать ему умереть.
И бѣдная женщина, смиренная и суевѣрная, не въ силахъ будучи удержать безпокойство души своей, умоляла Нелиду простить ее, обѣщала идти въ монастырь, -- предавалась всему неистовству отчаянной страсти.