Г. де Ружемон -- это подтверждают единогласно все -- положительно мучил узников Венсена, и эти мучения были тем невыносимее, что слагались из незначительных мелочей, образуя в общем тяжелый гнет.
Этот слащавый человек был, кажется, полон самых лучших намерений. Он не жалел красивых слов. Его единственное желание -- уверял он -- было сделать заключение порученным ему узникам менее тяжким.
И он искренне удивлялся тому, что его усилий не ценят и не выражают ему признательности.
В действительности же он увеличивал строгость правил, требуя их исполнения.
Более трусливый, нежели злой, он проявлял ту тонкую и мелочную власть, которая характерна для посредственных умов.
В ненависти, которую он внушал, преобладали раздражительность и презрение.
Среди его узников никто не ненавидел его так, как маркиз де Сад, потому что никто не был, в принципе, таким врагом всяких правил.
Представитель высшего провансальского дворянства, близкий ко всем славным родам Франции, находил бессмысленным и невыносимым, чтобы какой-то незаконный выродок, прикрывший "грязь своего происхождения" вымышленным именем, смел ему приказывать.
Его раздражение, поддерживаемое ежедневными притеснениями, постоянными столкновениями, не щадило никого. С коменданта оно переносилось на простых тюремщиков и даже на товарищей по заключению.
Мирабо был одним из тех, с кем маркиз имел столкновение. 28 июля 1780 года тот писал г. Буше, первому полицейскому советнику, который был и оставался его покровителем: