Оба поднялись по лестнице, которая выступала из одного из углов; хозяйка впереди, Пассакантандо за ней. Лестница вела в низкую комнату. В одной из стен была вделана Мадонна из голубой майолики; перед ней по обету горела лампадка. Остальные стены покрывало множество лубочных картинок в рамках. Запах бедности, тряпок и человеческого дыхания наполнял комнату.
Воры осторожно подвигались к постели.
На постели спал старик, присвистывая сквозь распухший от табака нос. Лысая голова боком лежала на грубой холстяной подушке; над ввалившимся ртом топорщились щетинистые пожелтевшие от табака усы; ухо походило на вывернутое собачье ухо, все в волосках и сере. Из-под одеяла высунулась голая рука, худая, с синими точно распухшими жилами; в ней был зажат угол простыни.
Этот немощный старик с давних пор обладал двумя луидорами, полученными в наследство от родственника, которые он ревниво берег в роговой табакерке. Это были две блестящие новенькие монеты; и старик, ежеминутно любуясь ими и ощупывая, когда брал большим и указательным пальцами понюшку, чувствовал, как в нем растет страсть к скупости и наслаждение обладания собственностью.
Африканка тихонько, затаив дыхание, подошла к нему. Пассакантандо поощрял ее мимикой. Вдруг на лестнице раздался шум. Оба остановились. Общипанная и хромая горлица вошла, припрыгивая, в комнату и отыскала в ногах у постели, в старой туфле, гнездо.
Но так как устраиваясь она опять зашумела, парень схватил ее и задушил в кулаке.
-- Ну что, есть? -- спросил он женщину.
-- Да, -- отвечала она, просовывая руку под подушку. Старик шевельнулся во сне и застонал, приоткрыв веки, из-за которых показались белки. Потом опять захрапел.
Африканка набралась мужества н, быстро вытащив табакерку, бросилась к двери. Пассакантандо за ней.
-- О Боже, Боже мой!.. Видишь, что я ради тебя сделала! -- прошептала она.