И он взял свечку, нагнулся и начал искать подле кровати, покачивался, становился на колени, поднимал одеяло, заглядывал под кровать.
Устал, запыхался, и со свечки капало ему на дрожавшую руку.
Вся эта комедия рассердила меня. Я крикнул ему грубо:
-- Довольно! Вставайте, не трудитесь больше, я знаю, где мне следовало бы их искать...
Он поставил подсвечник на пол, несколько минут он оставался на коленях, весь согнувшись, дрожа как человек, собирающийся сознаться в своем преступлении. Но он не сознался.
Он начал подниматься с трудом, не говоря ни слова.
Во второй раз я увидел на его лице следы преступления.
Меня охватил взрыв негодования. "Конечно, -- думал я, -- часы у него в кармане. Надо принудить его сознаться, вернуть украденную вещь, принести покаяние. Нужно, чтобы он заплакал от раскаяния". Но у меня не хватило на это мужества. Я только сказал:
-- Пойдемте.
Мы вышли. Виновный спускался с лестницы позади меня медленно-медленно, опираясь на перила. Какой ужас! Какая грусть!