Бальцы испещрены были светлыми и темными пятнами от лучей близкого к закату солнца; и самый свет казался желтым, а тени -- почти бурыми. Цветами пустыни и льва окрасился в этот час первый круг кольца, опоясавшего пропасть; но уже второй крут был пепельного оттенка и испещрен был зеленоватой плесенью, а третий был синеватый, с висевшими полужидкими сосульками. Вниз по расщелинам, проточинам устремлялся в пропасть ветер и всю ее наполнял своими стенаньями. Его неясный говор покрывали резкие крики летавших соколов.
-- Какой ужас! -- промолвил Альдо.
-- Тебе стало страшно? -- спросила его сестра.
Казалось, будто по краю пропасти носился головокружительный вихрь, непрерывный, беспощадный, подобный тому, в котором носится вместе с остальной толпой грешниц Дидона. Ни единая нога человеческая не решилась бы ступить на край пропасти, ни единая душа не устояла бы там. Головокружение затуманивало мозг самым бесстрашным.
-- Мне это внушает ужас, -- отвечал юноша. -- Когда я вспоминаю о Бальцах, я начинаю думать, что нет на земле места, в котором так бы чувствовалось одиночество, как здесь. Когда же я смотрю на это место, прислушиваюсь, мне чудится, что кто-то здесь живет, чудится чья-то жизнь, замкнувшаяся и притаившаяся в ожидании. Если бы я полетел вниз, как ты думаешь, упало ли бы мое тело на камень и песок или нет? Кто-нибудь заглянул ли хоть раз хорошенько туда, на самое дно? Едва ли. Глаза не выдерживают, если смотреть туда.
-- Может быть, оттого, что на дне какой-нибудь особенный свет.
-- Ты думаешь?
-- Я хочу посмотреть.
-- Не таким образом, Вана!
-- Таким образом невозможно.