-- Песенка, которой мне не спеть! Песенка, которой мне не спеть! -- повторяла с улыбой обрекшая себя на смерть девушка, глядя на юношу таким взглядом, от которого тот похолодел, как будто перед ним стояло его собственное изображение, увиденное им ночью в зеркале, когда отраженное в зеркале лицо кажется нам не нашим, но лицом непрошеного гостя, живущего в нас и завладевшего нашим существом.
-- Почему, сестра, ты отняла у меня руку? -- спросил он. -- Почему ты теперь отдаляешься от меня?
Она не отвела от него своего невыносимого для него взгляда. Проговорила:
-- Отчего ты страдаешь?
И остановилась, твердо стоя под порывами ветра. Ужас скопился в этом небольшом пространстве среди полуразрушенной ограды, под дряхлой башней. Казалось, что вот она нагнется, поднимет камень и швырнет его.
-- Ах, что до этого, -- заметил он мрачно, -- если я хочу умереть?
-- Оставь меня! Уйди от меня! -- вырвалось у нее с внезапной силой. -- Я тебя не хочу знать.
-- Ты с ума сошла, Вана!
Она отодвинула руку брата, опять переступила через порог, вошла в ограду; прошла вдоль желтых четырехугольных пилястров, между связок сухой лозы и снопов соломы. Несмолкаемое щебетанье воробьев наводило грусть, будто это был шум большой невидимой косы, которая была, может быть, наточена на разъехавшихся камнях колодца, связанных железом и производивших впечатление склепа.
-- Аттиния! Аттиния!