-- Правда это, Вана? -- спросила Изабелла, связывая концы своего пахучего ожерелья.
-- Мориччика, хочешь держать пари, что нынче вечером я принесу тебе твою гирлянду? Немного растрепанной, может быть.
-- Возьми лучше эту, -- сказала Изабелла, подходя к продолжавшей улыбаться сестре, которая не сделала ни малейшего движения.
Она взялась ей рукой за затылок, приподняла голову без всякого ее участия, надела на нее ожерелье, обернув его три раза вокруг шеи; затем опять опустила ей голову на спинку кресла. И поморгала глазами, чтобы рассеять впечатление, навеянное этой неподвижностью тела, неподвижностью улыбки и цветами, лежавшими на груди, которая не приподнималась от дыхания.
-- Вана, путешествие верхом в преисподнюю! -- сказал ей брат тихим голосом, но со странным смехом и после этого удалился вместе с гостем.
Когда оба сидели уже на лошадях, сестрами неожиданно овладел тайный страх, не покидавший их до самого вечера. И та и другая отправились разыскивать свою милую художницу с ее белыми фантастическими фигурками из белой бумаги, и становились перед ней на колени, и ждали возле нее минуты забвенья, но она встретила их неприветливо и оставалась замкнутой и неразговорчивой.
-- Это мы, Форбичиккия. Посмотри на нас.
Лунелла не отвечала ничего. Продолжала вырезывать ножницами свои фантазии из животного мира.
-- Видишь, какое чудное ожерелье я подарила Ванине? -- говорила ей Иза самым ласковым голосом, стараясь задобрить ее. -- Хочешь, я тебе сделаю такое же из жасминов?
Лунелла не отвечала ничего, она не верила знакам нежности, которыми обменивались ее сестры, стоявшие перед ней на коленях, обхватив друг друга за талию и прижавшись друг к другу щеками. Она чувствовала между ними вражду. И вместо того чтобы уронить на колени к одной или другой оконченную фигурку, она изрезала ее двумя-тремя ударами ножниц.