Он тоже тронул лошадь. Его недруг в задумчивости ехал впереди, по их же собственным следам. Они посмотрели на болото; поехали опять между обнаженных бугров туфа и мергеля, среди кустарников, через пересохшие ручьи, по безотрадной пустыне, и оба молчали. День клонился к закату, и пролетали бурные вихри урагана. На западе, между горизонтом и длинным облаком, как будто между длинными-длинными губами, солнце сочилось кровью.
Паоло обернулся в сторону Бальц, которые теперь были похожи на розовые полуобвалившиеся мечети. Он встретился с вызывающими глазами юноши.
-- Знаешь? -- сказал он со своей суровой улыбкой. -- Там, где кончились следы, я видел дух Нери Мальтраджи. Теперь уж мы его не встретим.
-- Мы его не встретим, -- согласился Альдо, не опуская глаз. -- А гирлянда?
Сестры глядели на дорогу, сидя каждая у своего окна. И ежеминутно прислушивались, не стучат ли копыта в стороне холма. Сердце им сжимала необъяснимая тоска, и оно томилось ожиданием медленно надвигавшейся грозы.
С минуты на минуту росла их усталость. И у той и у другой мысли и образы напряглись как лев, приготовившийся к прыжку. И каждая в стенах своей комнаты почувствовала себя зверем, запертым в клетку; и без устали заходила от стены к стене, от окна к двери.
Но когда над бесплодными равнинами Вольтерры загрохотали раскаты грома и на листву дубов упали первые крупные капли, они не выдержали дольше, их потянуло друг к другу, они кинулись друг другу в объятия, как будто собираясь бороться; то прижимаясь, то отталкиваясь, сблизили сердца свои; и плакали они, и целовали друг друга, и кусали.
Лицо Изабеллы так сильно разгорелось от страсти, что ей самой стало стыдно; и на открытом воздухе ей приходилось закрывать его вуалью и склонять его, как наклоняют факел, чтобы он не затух, то против ветра, то по ветру. Но в этих беспокойных позах ее красота приобретала такую остроту, что каждый получал от нее рану, как от меча, который ранит, как его ни поворачивай. Паоло Тарзис не мог глядеть на нее -- у него начиналось головокружение. Когда их глаза встретились, он открыл у нее во взгляде что-то более древнее, чем обычный человеческий взгляд, что-то такое, что казалось выражением некоего грозного инстинкта -- древнее самых звезд. Тогда эта хрупкая плоть приобретала непреодолимое величие, представлялась ему самым пределом жизни, проводила границы судьбы, как горная цепь проводит границы царства. И он чувствовал, что для того, чтобы держать ее еще раз в своих объятиях, он готов был тысячу раз продать свою собственную душу и махнул бы рукой на все остальное.
-- Не могу больше! -- промолвила она вполголоса теми самыми губами, которые уже однажды вместе с этими словами вкусили боль, и дыхание, вырвавшееся при этом, было не ее собственным, но дыханием огня, которым она занялась вся, как занимается груда благовонного дерева.
Она выдержала запрет до этого дня, воистину стала "убедившейся в огне скорби", как в песнопении Безумца во Христе.