Все ночи она провела на своей постели, пожираемая пламенем, подобно "Сиенской Мадонне" Таддео ди Бартоло, которая висела над ее изголовьем, окруженная красными ангелами, как языками пожара. Сколько раз говорила она своим мукам: "Вот я встану, вот я пойду... Пойду, чтобы он не умер. Я чувствую, что он умирает от ожидания и жажды". Сколько раз она вставала, шла к дверям, стояла босыми ногами на пороге, причем во тьме коридора ей чудился целый сноп искр, и в то же время старалась услышать дыхание Лунеллы, и ничего не слышала, кроме шума собственной крови, заливавшей ее слабую волю. Но она опять овладевала своей душой, крепко держа ее в судорожно сжатых руках, восставая против соблазна, почти каменея в своей твердости.
Теперь, подобно страницам той книги, которую она взяла у Ваны, выкинув из нее все трилистники и положивши на место их жасмины без стеблей, она молила об облегчении своим мукам сладострастия.
И сердце цветами
Пусть благоухает,
Сочится слезами,
В мечтах умирает,
И сердце, как пламя,
Горит, не сгорает.
Затихни, любовь.
Не жги мою кровь!