Опять отдалась она во власть ужасных предзнаменований, вызывавших в ней видения и желание кричать; но крики ее замирали внутри ее, и голос ее был еле слышным шепотом.
-- А вы, бедная моя, разве мало еще терзали свое доброе сердечко? Неужели вы будете продолжать жить так же, как жили эти дни? Лучше все другое, только не этот ад.
Она была не как создание из плоти, но как дух тоски, прильнувший к любви; сказала:
-- Лучше все другое, чем отсутствие, чем чувствовать себя далекой, забытой. Не видеть вас для меня хуже смерти. Я буду оплакивать этот ад.
Ему хотелось закрыть ей рот, положить на него руку, ту самую, к которой она прижалась в подземелье.
-- Вана, Вана, что мне делать, если вы будете говорить такие слова? Где мне найти мужество?
Она обводила вокруг себя умоляющим взором; она готова была вырвать сердце из груди, только бы восторжествовать над пространством и временем; своей собственной скорбью хотела она загородить дорогу, закрыть горизонт, завалить все проходы.
-- Зачем вы меня вытащили из этого мрака? Теперь передо мною повсюду пропасть, и у меня одно только желание -- броситься в нее. В тот безумный миг, когда я искала вашу руку, я искала ее как нечто такое, что несет с собой смерть. Я была уверена, что после того превращусь в ничто. Я была уверена в этом. Мне думалось так: "Вот теперь все что ни на есть у меня тяжелого кончается. Ничего этого больше не будет. Ничего больше не будет. Свет не засветит вновь. Я не увижу больше ничьего страшного лица". Клянусь вам, что в ту минуту это единственное, что было у меня на душе, что в этом было все мое безумие. Я не умею вам этого объяснить, но вчера мне казалось, что свет осквернил бы меня, что таким образом я была бы откопана и выброшена в жизнь, как в одну из этих луж, лицом в самую грязь.
Она говорила тихим голосом, как тогда, в том месте, где чувствовалась печать молчания. Каждое слово ее увеличивало его скорбь, каждое было как боль, внедрявшаяся в его боль, увеличивавшая ее и поднимавшая с глубины его существа такие силы, которые в свое время создавали для него самые красивые мгновения жизненной борьбы. Ему показалось, что он слушает ее в уединенной обстановке той памятной ночи, что опять чувствует ее прежнюю душевную силу и свою прежнюю жалость. Слезы, которые стояли в этом голосе, были те самые ее слезы, которые текли внутри него возле бездыханного тела товарища, те самые, которые были для него так сладостны в минуту душевной сухости. Рассеревшееся было волнение опять нарастало внутри него; он чувствовал, что оно переполняет его существо, в нем образовалась настоящая щель, и через нее изливалась из него сокровеннейшая субстанция жизни, будто вся его кровь, кости грудной клетки и самые органы дыхания -- все это превратилось в одно текучее вещество, которое уходило из него и направлялось вперед, догоняя тех двух, которые уже скрылись из виду.
-- Второй раз я переживаю такую минуту жизни, которая казалась и кажется мне последней. И я не могу умереть, как не могла выдержать положения безмолвной жертвы в присутствии человека, который ничего не знает и не заботится о том, что творится внутри меня. Я не могу умереть, не могу жить и к тому же не знаю, где я. Но где же мне быть еще, как не в том, кого я люблю? Дайте мне сказать эти слова, дайте мне сказать их в первый раз, в последний раз, без надежды, без стыда. Я не знаю сама, каким образом эти слова вырвались из моего сердца. Я вас люблю, я вас люблю.