Он боялся взглянуть на нее. Закрыл лицо ладонями и смотрел на потухающий огонь в камине.
-- Могла ли я надеяться на победу? В ту ночь она сказала: "Разве не та любовь сильнее, которая побеждает?" Ах, неправда! Я все отдала за свое знание! Она сказала вызывающим голосом: "Я его свожу с ума". Да, есть что-то мутное, нечистое, что сводило вас с ума, что сводит и сейчас. Я одна любила вас, я одна любила вас. Но у вас не было глаз для меня, как и сейчас, -- ни на меня, ни на обман...
Он вдруг повернулся к ней. Она остановилась в смущении. И среди безмолвия, казалось, мелькнула молния.
Он посмотрел на нее пристальным взглядом, словно схватил в руки всю ее субстанцию и поставил ее перед собой для исследования. Произнесенное ею слово могло быть и откровением и обмолвкой, могло иметь цену и не иметь ее; но он сразу понял то, что привело ее, что было причиной этого тайного посещения, почему она просила разговора с ним. И он ухватился за эту долю уверенности, не желая выпускать ее из рук сестра пришла обвинять сестру. Но он сам почувствовал себя зажатым в тиски, из которых не мог вырваться. Все остальное отошло на задний план. Страдальческая исповедь этого бедного создания имела для него не больше цены, чем потухшие угли в тагане. Звериный инстинкт самца овладел его отравленным существом. Ване представилось, что из-под этих человеческих век на нее глядели светлые зрачки зверя.
Он старался сдерживать себя, чтобы не запугать ее. Она же потеряла свое мужество, а вместе с тем упали и ее враждебность и стремительность упреков. В ее мыслях наступило полное расстройство, и ей оставалось только склонить голову.
-- Продолжайте, Вана, -- сказал он тихим голосом, чтобы не запугать ее.
-- Я ничего больше не знаю.
-- Вы недоговариваете. Это недостойно вас.
-- Почему? Что я сказала такого?
-- Вы начали говорить про обман. Про какой обман?