Во рту у него пересохло, и язык был как трут; все и нем пересохло от губ и до сердца.
-- Он... -- едва могли вымолвить его губы. -- Он...
-- Нет. Это ужасно. Это что-то чудовищное...
-- Альдо?
Она упала головой ему на плечо. Он оттолкнул ее, вскочил на ноги. И на несколько мгновений вся его жизнь забушевала, зашумела, как листва дерева над головой.
Она дошла до этой минуты почти как во сне, прерываемом вздрагиванием тела, но в то же время и в любовном томлении, в жадном забытьи, в предчувствии возможного чуда, которое вдруг все переменит. "Любви больше нет", -- сказал он. В ее расстроенных мыслях дух невинной молодости, еще сохранившийся в ней, несмотря на гнусность жизни, сказал свое слово: "Вот я развязываю тебя. Вот, ты свободен. Ты уже раз обратился ко мне; вернись теперь ко мне, узнай меня. Может быть ты уже любил меня, может быть и не переставал любить меня. Та, другая, грязная связь уже не держит тебя больше, не заражает тебя. И если я теперь положу руки тебе на лоб, то ничего в тебе больше не останется, ни отвращения, ни презрения. Я исцеляю тебя, утешаю тебя, обновляю. Не знаю, ты ли меня уносишь прочь в бесконечную даль или я увлекаю тебя и прячу тебя. Из всех берегов, из всех островов, которые у тебя запечатлелись во взоре, который самый далекий, который самый красивый?" Как и в ночь его приезда в Вольтерру, он показался ей жертвой злых чар, попавшей в сети волшебницы и ожидающей от нее, Ваны, освобождения. Он сказал ей: "Сама судьба посылает вас для того, чтобы развязать меня". Не повторил: "Он вас присылает". Нет, он раскрыл могилу, приподнял наконец над ней могильную плиту.
И с какой грубостью он вдруг оттолкнул ее! Она откинулась от сильного толчка на спинку сиденья и осталась в таком положении, как какая-то ненужная вещь, как тряпка, попавшая в грязь и выкинутая вон. Но в комнате нарастала атмосфера бешенства и ужасающей скорби. И теперь, когда она отрезвилась, она своим женским чутьем поняла все положение, поняла всю коварную игру, имевшую целью вырвать у нее признание, поняла, что тут не было ни жалости, ни доброты, ни обещания. Она выпрямилась, как будто вспыхнувшая ненависть и гордость придали крепость ее позвонкам. Выпрямилась и открывшимися глазами посмотрела на страсть, обуявшую мужчину, на это бешенство зверя.
Словно невидимые когти, словно невидимые клыки вонзились в эту твердую плоть, пройдя до тех мест, где природа запрятала корни нечеловеческой скорби. Это было настоящее бескровное раздирание, которое выводило наружу все, что было самого тайного в темном существе человека, обреченном на то, чтобы обманываться, страдать и вспоминать. Неужели он так сильно любил ее?
Неужели он позволил ей так глубоко запустить корни в его жизнь? Кто окажется в состоянии извлечь их?
Он снова приблизился к ней, и что-то свирепое было в том виде, с каким он обратился к ней, но она уже стояла на ногах и во всеоружии.