-- Не трогайте меня! -- крикнула она снова в диком отвращении всего своего существа.
Без сомнения, из всего того, что ей пришлось узнать в жизни, это было самым грубым; из всех низостей, из всех гадостей не было ни одной хуже той, которая проявлялась в судорожных движениях лица, которое она так любила, в котором для нее сошелся весь свет ее жизни. Поистине, поистине она могла теперь повторить великие слова: "Свершилось" -- и на этом кончить.
-- Что именно? -- повторил он глухим голосом.
Она не отвечала ничего. Легче было бы извлечь звуки из стены, из мебели, из всех угловатых, темных предметов, стоявших с враждебным видом вокруг, чем разжать эти губы. Не проявляя ни поспешности, ни усталого вида, она начала надевать шляпу, вуаль. Он же опять заходил по комнате, раздираемый невидимыми когтями и клыками. Вернулся к ней; обратился к ней с лицом, которое словно окунулось в самую скверную грязь, какую знает человек, и вышло из нее совершенно залепленным.
-- Сколько времени это длится? -- спросил он грубым голосом.
Она не отвечала.
-- Ну тогда уходите прочь, уходите! -- прокричал он как полоумный, способный на одни оскорбления.
Она кинула быстрый взгляд на портрет в траурной рамке; опустила вуаль; направилась к выходу; открыла дверь. Он позвал ее:
-- Вана!
Она не обернулась, прошла по коридору. Впереди нее шел слуга, проводивший ее до лестницы. Она шла твердым шагом, с почти окаменевшим телом, с напряженным чувством отвращения, которым хотела придать себе недоступный характер, ибо она не была уверена, что чья-нибудь рука не возьмет ее за плечо и не удержит. Очутилась наконец на улице. "Свершилось".