-- Изабелла! Изабелла! -- повторял юноша в восхищении, читая повсюду имя божественной усопшей [ Изабелла -- герцогиня Мантуанская, современница Леонардо да Винчи и Тициана, писавших ее портреты ].
А сестра с улыбкой детской радости оглядывала всех вокруг вопрошающим взором, видя всеобщее изумление, как будто перед новым нарядом, как будто она надела новое платье и спрашивала: "Тебе нравится? Вам нравится? Это всецело мое изобретение".
-- Когда я жила, -- тихо промолвила она, -- здесь в этот час играла музыка. Ты не помнишь, Ванина?
-- Я помню, -- вмешался Альдо, двигая в воздухе пальцами левой руки, как при игре на виолончели. -- Может быть, моя большая виола еще заперта в этом шкафу.
Рисунок потолка был тоньше, чем филигранная работа; в середине был герб с двумя орлами и тремя золотыми лилиями. Вдоль стен стояли шкафы для инструментов и нотных таблиц и висели изображенные на дереве старинные инструменты -- клавесины, виола, арфа, "дольчемеле" и "вирджинале"; а между ними висели странные изображения дворцов и садов, как бы с целью обозначить несуществующие места, к которым стремится душа и летит на струях мелодии даже из самых веселых мест земного шара. И здесь также на маленьких деревянных флажках, оказалось, стояло то же самое сладостное имя.
-- Конечно, твоя виола здесь, -- подтвердила чаровница, пристально устремив куда-то взор. -- Я ее вижу как тебя, Альдо. Я всегда завидовала ее красно-коричневому цвету -- мне бы такие волосы иметь! Ах, если бы ты мог отыскать хоть одну ноту, которая напоминала бы ее! А эти желтоватые пятна лака на боках, которые были прозрачнее амбры! А посередине нижней деки эти золотые полоски, сочные и нежные как, шея тропической птицы! Нижняя часть грифа у нее светлая, отполированная движением твоей руки.
-- Мориччика, а какая у тебя была чудная лютня, которой ты себе аккомпанировала! -- воскликнул юноша, увлекаясь все более и более. -- Ящик у нее был сработан, как киль у корабля, из чередующихся полос дерева, то светлого, то темного, и был легче, чем чашка весов орехового дерева. А проколы в ней были такие тонкие, что еле-еле проходил через них солнечный луч, если, желая прочесть на дне ее имя знаменитого мастера, ее поставить против света.
Они стояли, прислонившись к шкафам, предаваясь таинственному забытью. Все как будто превратилось в музыку, и последняя связала с неизмеримой далью эту тесную комнату, в которой жила некая древняя душа. Разве не от звона колоколов побелело небо, истощенное слишком долгим сиянием своим? В промежутках доносился из болота хор лягушек; а от этих звуков, казалось, побелели самые воды. И была повсюду белизна и замирание; еще не заметны были покровы вечера, текшего к ним по реке забвения, хотя верхушки ив начали уже окутываться тенью.
-- Это небо, Альдо, приводит мне на память слова из посвящения к одной книге, которую ты мне показал, Книге Кантат -- она была, быть может, посвящена мне, когда я жила. Ты помнишь их?
-- Помню. "Да будет свидетелем само небо, как Творец музыки..."