Она пришла в комнату, где был приготовлен стол, одетая в одну из тех туник с тысячью складок, которые, не будучи надеты на нее, могли сжиматься и делаться не толще веревки, а когда она надевала их через голову, раскрывались наподобие бесчисленных складок веера. Та, которая была на ней, была черного цвета с зелеными жилками и с красным фризом финикийского стиля.
-- Гвоздика из Боккадарно? -- заметила она, увидев на небольшом столе большие махровые цветы.
В нем опять зажегся огонь.
Она ела с промежутками, то накидываясь с жадностью на еду, то отодвигаясь с отвращением. На лбу у нее виднелась красная ссадина, на руке темное пятно, на губе синеватое вздутие. Тишина время от времени прерывалась восклицаниями толпы, долетавшими из находившегося поблизости цирка.
-- Ты помнишь вечер нашего обручения? Я тебя звала тогда Меджнуном. Я рассказывала тебе историю освобожденной газели, я говорила тебе о своем жасминовом саде. Ты помнишь это?
-- Да, -- отвечал он, и лицо его было цвета кости, из которой оно казалось вырезанным.
-- Потом я говорила тебе про Вану, про ее страсть. Затем говорила о маленьком платочке сиреневого цвета, надушенном жасмином, который она подала мне в Мантуе, в комнате Лабиринта, чтобы я могла вытереть себе кровь после первого поцелуя. Ты это помнишь?
-- Да, -- отвечал он, чувствуя в груди глухой шум и слыша внутри себя пламенный голос смуглой девы, который донесся к нему словно в порыве урагана.
-- Ах, почему она не пришла вторично со своим маленьким платком я не предложила мне вытереть рот, который покрылся кровью от удара твоего кулака, Айни?
Она говорила без сарказма, без горечи, без злобы, но и без улыбки; говорила с притихшей, напряженной серьезностью. Ему же приходилось делать над собой больше усилий, чем в тот час, когда в Люцоне, закованный в цепи и изморенный голодом, он собирался смотреть на своих палачей в упор, не опуская глаз.