-- Завтра не будет больше крови, но я пойду к ней и скажу: "Посмотри мне на губы, дорогая сестреночка. На них не было поцелуев любви". И поцелую ее, потому что ты, Айни, не в состоянии будешь больше целовать меня.
Он не решался прервать ее, хотя страдал невыносимо.
Она взяла один из больших цветков гвоздики и держала его за стебель над столом, уставленным фруктами, вареньем, светлыми винами, хрусталем, серебром. А в воздухе носилось какое-то зловещее веяние. Он вспоминал прежнее лицо ее, с бесстыдным и судорожным выражением, туго обтянутое косами, с золотыми лучами, игравшими у нее на издевавшихся устах, лицо безумной соблазнительницы. Но гораздо таинственнее было то лицо, которое сейчас стояло перед ним, лицо, отмеченное злодейскими ударами, которых он не мог взять назад, лицо, которое он осыпал и ударами и ласками, но которое не приблизили к нему ни удары, ни ласки. Оно было хрупким, но недоступным, и была в нем такая глубина, в которую ему не дано было спуститься, ему, который спускался в глубины морские.
-- Может быть, я разлучила ее с тобой? Может быть, отняла тебя у нее? Но как я могла бы отнять тебя, если бы ты уже не был моим? Конечно, в тот вечер на берегу моря я должна была показаться тебе отвратительной, когда говорила тебе про любовь своей сестры. Я привела после того тебя к ней и сказала: "Ну так сделай, чтобы он тебя полюбил". Я должна была показаться тебе отвратительной. Но кто имеет право судить любовь? И кто может указать границу сладострастия, и границу страданий, и тот предел, за которым зло перестает быть злом и добро перестает быть добром, а также каким образом неслыханный позорный поступок создает неслыханную любовь и чем должна питаться любовь, чтобы заслужить благосклонность со стороны смерти? Чем руководиться при осуждении и при прощении? Ничего нет в человеке реального, кроме жестокости и сердечного голода, кроме слез и крови и кроме сознания конца, и даже нельзя знать, сколько времени имеешь для слез. Но, может быть, в нас есть еще одна глубоко затаившаяся скорбь? Знаешь ли ты, какая во мне затаилась?
В этот миг она как будто ваяла свое существо из глыбы вещества и начинала заполнять воздух своими формами, как какое-нибудь творение Титанов, заполнять так же, как заполняют его плечо, локоть, грудь Авроры.
-- Ах, приди ко мне! -- сказала она, поднимаясь и беря возлюбленного за руку. -- Я хочу еще раз побыть в твоих объятиях.
Она увлекала его в другую комнату, к большой зеленой постели, которая знакома была с их любовным бредом и их сновидениями, сладострастными, как объятия, и с минутами пробуждения, полными ненасытной страсти.
-- Приди ко мне. Познай меня, прежде чем покинуть меня. Вдохни мой запах. Приблизься ко мне. Это наша зеленая пещера. Представь себе, что мы на дне моря, что море нас укрывает, что ничто нас не может коснуться. Приложи твою скорбь к моей. Ах, ты не чувствуешь, что моя скорбь сильнее? Не чувствуешь, как моя кровь прибывает, как жилы мои надуваются, как кости мои крепнут? Мне чудится, что какое-то таинственное существо зарождается внутри меня. Ты не чувствуешь его? Можешь ты объять его? Ах, эту ночь не ты будешь держать меня в объятиях, но я тебя!
В самом деле, она казалась ему выросшей до гигантских размеров, так что он не мог покрыть ее всю своими поцелуями; в самом деле, она была как Аврора, изваянная из глыбы человеческих страданий и опоясанная под грудью полосой, подобной тому кругу, который разделяет земной шар на дневную и ночную половины; была она не девственницей, но бесплодной женщиной, утомленной вечным ожиданием непроявлявшегося материнства.
-- Познай меня, -- говорила она, -- познай меня, прежде чем я разлучусь с тобой, прежде чем ты покинешь меня. Приложи свою муку к моей. Попробуй приподнять меня, чтобы почувствовать, какая заложена во мне тяжесть, превышающая тяжесть моей плоти. Пролей еще мою кровь, если ты не знаешь еще того, что знает моя кровь. Сделай мне еще раз больно, нежно любимый мой, все больнее и больнее сделай мне, чтобы стать похожим на меня, потому что в одном только мы можем уподобиться друг другу -- в жестокости, но ты не можешь сравниться со мной в способности переносить ее. Помни мои слезы, как я буду помнить то слово, которым ты сопровождал свои удары...