Все было тщетно. Они падали в изнеможении.
Он лежал как бездыханный. Она приподнялась на локте с неумолимым видом; оглядела стены, прислушалась к ночной тишине, затрепетала от ожидания. Кругом было безмолвие. Восклицания толпы в цирке прекратились. Чуткое ухо уловило визг калитки в садике. Слушая этот звук, сердце исполнялось мучительной волной, переполнялось ею и снова опорожнялось.
-- К чему ты прислушиваешься? -- прошептал мужчина, лежа на спине и не открывая глаз.
Она посмотрела на него. Он лежал на левом боку, закинув назад голову и подложив руку под щеку, подогнув одну ногу и выпрямив другую, протянув руку вдоль бедра, -- настоящий фиванец, не сумевший разгадать загадку зверя и познакомившийся за это с когтями Сфинкса. Оружия не лежало рядом с ним, он был наг и безоружен; но зато выступало наружу его происхождение из воинственного рода, которое выдавали его втянутый под ребра живот, проступающие ключицы, переходившие в сухощавую шею, резко обрисованное и гладкое, как камень, плечо, мощная, как корпус корабля, грудная клетка, худощавые ноги с выступающими жилами. Ни малейшей мягкости: все, что было мягкого, исчезло, кроме губ; было одно только сочетание и равновесие сил, как в дорической архитектуре, и правильное распределено прочности. Череп был великолепно вылеплен божественным ваятелем; глаз был глубоко вделан в глазницу, и ему придано было выражение непреклонной воли; на лбу была одна только вертикальная складка, почти входившая в состав постоянных черт лица, резкая, как зарубцевавшийся шрам; нос был твердой формы и прямого рисунка.
Она глядела на него, не сумевшего слиться с ней, хотя и бывшего костью от ее костей, плотью от ее плоти; она видела, что он одинок, что он всеми членами тела боролся против дикой скорби, которой не было разрешения.
Неужели это была последняя ночь, это был для них последний раз? Она затрепетала всеми фибрами своего существа и склонилась над побежденным телом; и голосом, исходившим из недр ее существа, прошептала:
-- Приходит смерть?
И сама не знала, почему так сказала; и он ничего не ответил на это, только вытянулся, как человек, испускающий дух.
И в ней смутился дух. Ее телом овладело смутное чувство раздвоения. Она напрягла свой слух, но не слышала больше ни шума воды, ни других знакомых звуков. Вокруг стояла обманчивая тишина, и ее прерывали звуки, которые сейчас же меняли свой характеру, как только ухо начинало распознавать их. Вдруг ей почудилось, что она слышит шаги, которые слышались ей в первую ночь по приезде в Вольтерру, те непрерывавшиеся, неясные шаги, которые наполнили ее ужасом.
Дико вскрикнула: