И выходило так, что ужас, испытанный им в телефонной будке, оказывался не последним; и, конечно, и теперешний ужас тоже был не последний.
-- Нужно найти ее, нужно узнать, -- говорил он с отчаянием, перебирая все возможности, все мрачные предположения; из зеленой комнаты доносился запах жасминов Вольтерры. На изголовье кровати висела темно-синяя туника, со своими тысячами складок похожая на моток веревок. Тогда у него в памяти выплыли ее странные речи, которые она прошептала в последнее свидание, прежде чем начать раздеваться: "Они меня не впустят. Я уверена, что они шпионят за мной. Я уверена, они знают, что я тут... Шакал! Мой отец и Шакал!" Возможно было, что эти двое и подстроили всю эту гнусность.
Он собрал все свое мужество; решил выйти; приготовился ко всему. Прежде всяких других шагов следовало обратиться в квестуру на тот случай, если бы двое мужчин, являвшихся к нему, оказались действительно полицейскими, которые могли отвезти ее в приют позора. Пошел туда. Услышал тот своеобразный запах, который вместе с запахом больницы и тюрьмы принадлежит к самым безотрадным, какие только есть на земле. Какая-то таинственная деловая суета стояла во всех залах и коридорах; беспрестанно звонили звонки; за дверью слышались рыдания и умоляющие голоса. Попалась какая-то отвратительная желтоватая физиономия в кепи, заставлявшая действительно думать, что природа сделала из человеческого лица самое гнусное место в мире.
Его принял в высшей степени вежливый, почти медоточивый инспектор. Квестуре ничего не было известно. Никакого распоряжения не было сделано. Никакого доклада не поступало. Никакой дамы не привозили к ним. Между прочим, невозможно было предположить, чтобы эти две личности были действительно агентами полиции, принимая во внимание грубое поведение одной из них. Как известно, агенты, желая проникнуть в запертое помещение, применяют совершенно иные способы: не насилие, не ловкость, не силу, но дипломатию. Во всяком случае, обязательный инспектор обещал немедленно же взяться за дело в целях выяснения тайны.
Было без четверти одиннадцать. Была уже ночь. Что делать? Что думать? Ждать? Может быть, дело шло об аресте? Но кто же выполнял это? Но чьему распоряжению? С какой целью? И в уме у него все время звучали слова бедняжки, вырвавшиеся из ее вздувшихся губ, из рассеченных десен: "Шакал! Мой отец и Шакал!"
Он решил пойти на улицу Борго дельи Альбицци. Дом оказался запертым и имел неприступный вид со своим каменным фасадом; в окнах не заметно было света. Ни признака жизни не было заметно во всей этой громаде, полной безмолвия и мрака. На звонок никто не отозвался. Он продолжал настаивать, решившись на все. Наконец в окне первого этажа над входной дверью показался швейцар и пробормотал:
-- Никого нет. Все в Вольтерре.
-- Барыня не возвращалась?
-- Никого нет.
-- Но барыня сегодня была здесь.