Явился полицейский агент: подозрительная физиономия, синеватая, противная, с покатым лбом, срезанным подбородком, беспокойно бегающими глазами. Это было человеческое воплощение угря Аристотеля, -- ни мужчина, ни женщина, -- рожденное от великого всемирного родителя своего Разврата.
Сразу заговорил:
-- Дама находится у себя дома еще со вчерашнего вечера. Сегодня рано утром, едва только открыли дверь, инспектор допросил швейцара и заставил его выложить всю правду. Даму привезли вчера вечером около десяти часов два человека, из которых один назвался полицейским агентом и, водворяя даму в доме, составил протокол. Никакого доклада нельзя еще было получить, и поэтому до сих пор еще неизвестно, что случилось. Теперь, с вашего разрешения, я позволю себе допросить слугу.
Слуга явился и повторил свой рассказ. Но вместе с тем удостоверил, что прежде, чем он успел сам прибежать, с предполагаемым полицейским говорила одна из женщин, прислуживающих у них.
Пришла и эта женщина. Она была жирная и неповоротливая, с маленькими свиными глазками. Принялась трещать; сзади нее находился диван, на котором в тот памятный час почти ничком лежала Изабелла, закрывши себе лицо руками. Он вспоминал ее фигуру, прижавшуюся к подушкам, ее бледный затылок, вызывавший бесстыдные мысли, ее покатые плечи, крутые бедра, длинные изогнутые ляжки, ее ноги в светлых чулках, высовывавшиеся из-под юбки. По мере того как женщина рассказывала, приключение принимало все более ужасный характер; сомнения превращались в уверенность. И ему почудилось, что употребленное им бранное слово внезапно прозвучало вновь в этой комнате, в которой сейчас на полу сверкала полоса солнца, похожая на меч.
Он воспроизводил всю картину. Извозчичья карета приехала с тремя седоками. Один из них, худощавый молодой человек в сером полосатом костюме, сначала безуспешно звонил и стучал в нижнюю дверь, а затем начал шуметь перед дверью м-с Кульмер. По-видимому, он встретил незнакомку на площади и принял ее за продажную женщину. Спросивши у нее адрес, он привез ее сюда, полагая, что тут нечто вроде дома свиданий. А шумел он и буянил потому, что думал, будто "хозяйка" не открывает двери из опасения разных неприятностей. Поэтому он и кричал: "Эта женщина не живет в вашем доме? Позовите хозяйку. Дайте нам переговорить с хозяйкой". Все это были совершенно ясные манеры. И женщина дала вслед за тем одно еще более важное указание. Предполагаемый полицейский обращался к незнакомке и спрашивал ее: "Но что же вы делали в таком месте, что вы делали?" Но свидетельница не помнила точно, о каком месте шла речь; однако и ей казалось, что это та самая площадь.
Тогда двуногий угорь, избегая смотреть Паоло в глаза, сказал:
-- Мне кажется, что теперь начинает проливаться некоторый свет на это дело. И возможно, что действительно речь идет о настоящем полицейском. Последний мог встретить даму на площади Ацельо, которая благодаря своему саду к вечеру посещается не совсем приличным народом. Его могла ввести в заблуждение ее странная манера держать себя, и он мог допустить ошибку... Мы исследуем это дело и тогда будем знать истину.
Паоло чудилось, будто бранное слово продолжает раздаваться в комнате -- раздается раз, другой, третий; и после каждого раза наступает пауза, как после ошеломляющего удара. Ему представлялось ее истерзанное лицо, подобное горсти пепла. Затем снова чувствовал на себе дыхание сумасшествия, увидел себя самого наносящим ей удары в лицо, в руки, в грудь, услышал свой голос, рычащий от оскорбления.
Могла ли судьба более грязным образом затоптать несчастное создание? Какая самая изобретательная фантазия могла бы сравниться с этой действительностью? Последний удар, окончательно помрачивший начавший ослабевать рассудок, был нанесен случаем, но носил характер зрелой обдуманности. А последние слова ее, услышанные им на расстоянии, -- разве не говорили они о позоре? "Ты ведь знаешь, кто я такая, ты ведь сам сказал..." Ее приняли за женщину, пристающую к прохожим в общественном саду. Конечно, в своем ужасе она дала адрес своего приюта любви, надеясь найти там убежище и защиту. И ее отвезли в этот дом, как в публичный дом, как для того, чтобы водворить ее на законное место ее позорного ремесла! А дверь оказалась запертой; в нее колотили руками и ногами -- она оставалась запертой.