Паоло в оцепенении глядел на полосу солнца на ковре. Жизнь действительно была такой, какой представилась ему в дождливом сумраке в предшествующую ночь, под портиком -- между бойней и развратом, на улице -- в пространстве между кафе и аптекой. Для чего он строил свои крылья? Чтобы дойти до этого?

Вышел. Остановился внизу лестницы; посмотрел на железные перила и на мраморные ступени. "Можно утопиться из-за одного того, чтобы не оставалось больше в глубине зрачков того желтоватого огонька, который вчера освещал лестницу и который представляется теперь самым зловещим явлением на земле, более зловещим, чем тлетворная отрыжка коршуна после смерти, о блаженная Вана, благословенная мученица!"

Он пошел на свою настоящую квартиру, на ту, в которой стоял в траурной рамке портрете Джулио Камбиазо. "Потерянные минуты около Пратолино, остановка, во время которой зажигали фонари! Вот шутки жизни! Но с той минуты, как карета двинулась, куда повезли бедное создание? Куда ее таскали вплоть до той минуты, как она сказала свое настоящее имя и дала верный адрес, по которому ее и отвезли домой?"

В этой беде один только человек мог оказать ему помощь: это доктор. Он редко с ним встречался раньше, мало с ним говорил; но в его широкоплечей фигуре, в его широкой руке он сразу почувствовал что-то здоровое, честное, благородное: ясную и мужественную доброту, размеренную энергию, деятельный ум. Он пустился разыскивать и нашел его. Нашел не только в телесном смысле, но и в душевном.

Он уже был у больной; имел печальный и задумчивый вид, так как эпизод с арестом ее был ему известен только в той части, когда несчастная вернулась домой в сопровождении двух незнакомцев и была водворена в присутствии швейцара. Паоло также не имел силы признаться ему во всех несчастных и безумных подробностях.

-- Я нашел ее, -- сказал доктор, -- не в ее комнатах, но в маленькой комнатке в антресолях, чуть что не под лестницей, куда она спряталась вчера вечером, как в нору, решивши не выходить оттуда. Брат и сестра ее сейчас в Вольтерре. Теперь бедное создание знает, что отец ее и мачеха уже поселились в ее доме... Стоило ей только увидать своего врага, которому она дает имя Шакала, как она испустила такие крики ужаса, что народ собрался под окном.

Паоло имел такой расстроенный вид, что доктор остановился.

-- Продолжайте, -- выговорил он, как будто бы это были не слова, но операционный нож. -- Продолжайте, пожалуйста.

-- Сколько я ни убеждал ее, мне не удалось вытащить ее из этой норы, в которой одни только голые стены, да старая кровать, да несколько поломанных стульев. Бред у нее очень силен, и я не могу еще определить всех причин. На мои убеждения она отвечала мне: "Не могу, не могу выйти отсюда. Полицейские схватят меня, засадят. Я записана в книгах квестуры. Вы не знаете, доктор, кто я такая? Не знаете? Прежде один человек в мире знал это и говорил. Теперь этот человек пошел и записал меня в книги. Полицейские меня знают. Все меня знают. Как вы хотите, чтобы я вышла отсюда? Меня не зовут больше Изабеллой Ингирами. Вы, доктор, знаете, как меня зовут? Пойдите выйдите на улицу, спросите у первого встречного. Как вы хотите, чтобы я вышла отсюда с такими губами? Разве вы не видите, что они у меня в крови? Сначала была одна маленькая капелька, одна маленькая-премаленькая капелька. Вана заметила ее. Ванина заметила ее и вытерла, вытерла маленьким платочком и потом спрятала его. Спрятала вместе с красным пятнышком и стала ждать. Теперь, видите, я только и делаю, что лью свою кровь, а она все не останавливается. Кто меня так ударил? Тот, все тот же, кто записал меня в книги".

-- Продолжайте, прошу вас.