-- Но вам дурно.
-- Нет, доктор, продолжайте.
-- Теперь в самом деле у больной на губах стигматы. Десны сочатся кровью, губы пересохшие и рассеченные, все мускулы на лице передергиваются. И несомненно, это является одной из самых напряженных идей в ее бреду. Но есть у нее и другие, может быть, еще более мучительного и более тяжелого характера, происхождения которых я не могу сейчас открыть.
-- Говорите, говорите. Какие?
-- Может быть, вы в состоянии будете пролить некоторый свет. Больной в известные промежутки представляется, будто кто-то ходит у нее под черепом, чьи-то быстрые шаги слышатся ей за лобной костью, и ее страх перед этой пыткой и перед бесконечностью этой пытки так велик, что невозможно присутствовать при этом, не испытывая самых мучительных ощущений. Даже и промежутки не дают ей передышки, потому что она вечно находится в страхе и в ожидании, что вот-вот услышит опять шаги. Если она говорила, то останавливается. Когда шаги приближаются, она вся съежится и разразится непонятными мольбами, которых мне не удалось расслышать, так сильно у нее трясутся от страха челюсти. Но однажды она сказала вполголоса с детским выражением: "Приходится теперь уходить далеко-далеко, куда глаза глядят, ножками..." И мне кажется, что предметом этого бреда является маленькая сестренка, потому что в одну из таких минут она вскочила на ноги в ужасном возбуждении и закричала: "Ах нет, только не это! У меня уносят Лунеллу, у меня отнимают Лунеллу! Ах, только не это! Не отнимай ее у меня! Куда ты ее хочешь нести? Куда ты ее тащишь? Разве ты не видишь, она маленькая, она не может идти с тобой... Оставь ее! Зачем ты делаешь это? Разве ты не видишь, какая я стала? Я не могу причинять тебе больше зла. Ты идешь на меня, ты хочешь перешагнуть через меня. Я лежу у тебя на дороге..."
Паоло сжимал себе руками виски и имел такой вид, что не в состоянии был больше слушать. Бессонница, голод, усталость, сильные ощущения вконец подорвали его силы. Голова у него разрывалась на части. Телесные ощущения временно заглушили всякую другую боль. Единственное, что он мог сделать, это лечь и лежать долгие часы в неподвижности, во мраке.
Таков был первый день последнего испытания.
На следующий день после ночи, в которой часы бессонницы сменялись кошмарами, он опять виделся с доктором. Бред сумасшедшей еще усилился. Не представлялось еще никакой возможности вытащить ее из ее норы, не рискуя натолкнуться на небезопасное сопротивление с ее стороны. Ее отец и Шакал, которые поочередно сторожили у ее двери, выразили мысль о необходимости поместить ее в больницу. Доктор беспощадными штрихами обрисовал обоих, а также их бешеную алчность, которую они скрывали под маской заботливой тревоги. Твердое намерение воспрепятствовать какой бы то ни было ценой готовившемуся преступлению придало взволнованному Паоло внешнее спокойствие.
-- Что я могу сделать для ее спасения? -- спросил он. -- Как вы думаете, помогло ли бы ей, если бы она увидала меня?
Врач задумался.