-- Говорите без всякого стеснения. Не жалейте меня. Прошу вас. Когда больная избегает произносить имя того, кто заставляет ее истекать кровью, -- отвечал с грустью и жалостью человек, у которого была такая широкая рука, -- чье имя она умалчивает?
-- Мое. Вы правы.
Наступило тягостное молчание.
-- Что произошло с того часа, как она вышла одна из дому, и до того, как она вернулась в сопровождении двух незнакомцев? -- спросил врач, глядя ему прямо в светлые глаза. -- Можете вы рассказать мне это?
Паоло рассказал ему все, что сам знал, ничего не утаивая.
-- Теперь мне стало ясно многое, -- сказал врач, -- и между прочим одно, самое важное обстоятельство. Больная убеждена, что она сделалась жертвой мести со стороны "этого одного" и что, когда сопровождавшие ее люди колотили в дверь, этот один находился за дверью, слышал все оскорбления, и радовался ее позору, и не открыл двери.
Паоло вскочил на ноги, дрожа всеми членами тела.
-- Значит, она меня ненавидит.
-- Я замечаю, что с часу на час отвращение ее становится все более острым и принимает все более грубые формы. Сегодня утром во время приступа бреда она в первый раз произнесла слог за слогом то бесстыдное слово, которым, по ее словам, вы ее запятнали.
Паоло не в силах был перенести настойчивого взгляда этих ясных глаз и не мог произнести ни звука, ни крика в свое оправдание. Но он принял роковую неизбежность зла, которую несчастная страдалица причиняла ему и в любви, и в безумии, и в смерти. И смолк, и со своей одинокой душой обратился к своему суровому безмолвию, и отразился в нем, как в черном мраморе.