После долгого промежутка Паоло спросил:
-- Брат ее, Альдо, не видается с ней? Не выражал желания видеть ее?
-- Я полагаю, что он в данное время болен и находится в Вольтерре. И даже если бы он приехал, я не допустил бы его до нее, в данное время я принужден держать ее в самом строгом уединении. Также я не допускаю к ней отца и эту особу.
Наступила новая пауза.
-- А Изабелла не выражала желания видеть его? -- спросил Паоло голосом, которому он старался придать самое бесстрастное выражение, но который оказался окрашенным самой темной кровью, подобно виденному им недалеко от Вольтерры дымящемуся источнику, окрашенному в красный цвет размытой дождями красной землей.
-- Я не кончил рассказывать вам историю Амнона, -- отвечал врач, раскрывая книгу. -- Больная бредила без перерыва, находясь во власти какого-то неотвязчивого образа. Я никогда еще не видал, чтобы черты человеческого лица могли искажаться до такой степени, как у нее. Ее выразительная способность представляется веществом, расплавленным для отливки, веществом, которое может принять ту или иную форму, которое находится в работе и не может получить завершения. И вот неожиданно после длинного бессвязного монолога она промолвила с ясностью, испугавшей ее самое в эту минуту: "И все-таки в чем вы меня обвиняете, в этой вине я повинна, я совершила грех и не могу отрекаться". Тогда я повторил свой вопрос, глядя ей прямо в глаза: "Кто это Амнон?" У нее промелькнула одна из ее невыразимых улыбок, которая посреди ее стигматов кажется лучом тени, гораздо более таинственным, чем луч света, который мы видим на изображениях святых стигматов: "И Амнон от любви к сестре своей Фамари был в таких муках, что чуть не заболел". Тогда я настойчиво повторил свой вопрос: "Но кто же это Амнон?" Она вскочила на ноги с одним из своих порывистых движений, которые делают ее похожей на столб горячего пепла, и закричала: "Мой брат! Мой брат!"
Но вот пятый день был днем воспоминаний.
Сумасшедшая спросила у Кьяретты старый музыкальный ящик с стальным гребнем: свое "скарабилло". Она обдирала себе до крови пальцы об иглы цилиндра, совсем как тогда, когда ей было шесть лет. Она наклонялась над ним, стараясь почувствовать дуновение двойного крылышка, услышать тоненькие, бесконечные звуки, идущие из самой дали ее детства.
-- Странная вещь, -- говорил доктор, обращаясь к Паоло. Это пиликанье успокаивает ее и заглушает звуки шагов, которые слышатся ей над головой. Сегодня утром она говорила: "Позовите мне Лунеллу, приведите ко мне мою Форбичиккию, пусть она придет и принесет с собой Тяпу и ножницы и будет вырезывать тут для меня свои фигурки, и мы будем жить вместе все трое, а скарабилло будет нам все играть да играть".
Паоло представил ее себе на террасе полуобнаженной, полузакутанной в лунное покрывало, с голубой звездой посередине лба; вспомнил, как она принесла что-то закутанное в кусок шелка.