Птица вышла из своего оцепенения, выставила из клетки свои черные когти; пробежала несколько шагов, как на ходулях; затем, изящно изогнув шею назад, между плеч, и коснувшись длинными перышками затылка своей спины, поднялась кверху в утреннем воздухе.
Он следил за нею взглядом.
-- Куда ты полетел? По ту сторону реки? По ту сторону холма Энея? По направлению к Лауренто? Не спустишься ли ты на болотах Остии? Давн! Давн!
Грустью повеяло у него на душе, когда он увидел, как последний из Пенатов скрылся в весеннем небе. Все имело брачный вид. Море, берег, долина, холмы, горы, все было Точно таким, каким предстало светлым очам поэта, который воспел их в нежных песнях, прежде чем познать скорбь, слезы и кровь, прежде чем жестокая дочь Солнца сказала князю -- любителю лошадей: "О, прекрасный юноша, все-таки ты не достанешься той, что поет песни".
-- Нас iter est.
И он взглянул на Тирренское море, знакомое Улиссу и Энею, которое имело светлый и кроткий вид, как в те дни, когда над морем летят предвестники тишины -- зимородки. Быстро закончились все приготовления. Перед рабочими он не выдал своих намерений ни единым словом, ни единым движением. Он сам взял винт за обе лопасти и пустил его в ход. Прислушался к шуму машины. Сел на сиденье; спокойно приспособился к управлению.
-- Пускай!
Подобно только что освобожденной птице, машина пробежала по земле, пуская голубоватый дымок, затем приподнялась над землей, взмыла кверху, устремилась к морю. "Запад -- с четвертью поворота на юго-запад". Рабочие и пастухи видели, как он пролетел, следую течению реки Инкастро, перелетел устье, поднялся еще выше, принял цвет воздуха, сделался крошечным, как Давн, и затерялся в просторе неба.
-- Вот увидите, он долетит до Сардинии! -- воскликнул со смехом самый молодой из рабочих.
-- Ничего удивительного не будет.