Из-под соседнего навеса через разделявшие их холстяные перегородки долетал до него негромкий шум осторожной и быстрой работы. Временами на перегородке появлялась гигантская тень рабочего, и огромная рука поднималась до потолка с дробящим движением; затем уменьшалась в своих размерах и пропадала совсем. Звук рубанка, визг напилка, удары молотка -- все это умеряло свою силу из почтения к покойнику.
-- Кто это мог приехать в такой час? Поди посмотри, Чингрия, -- сказал он недовольным голосом, слыша, что экипаж остановился около его навеса.
Когда моряк вышел, в его суровой душе мелькнула мысль, что это могла быть Изабелла. И он почувствовал твердую решимость не пускать ее на порог, не дать ей вступить ногой в это место смерти. И тут же вспомнил, как перед состязаниями он выпроводил товарища, когда издали узнал волнующуюся походку соблазнительницы; вспомнил, как он вторично простился с ним и как постоял в нерешительности, произнести ли ему те слова или нет, вспомнил и таинственную грусть того мгновения.
-- Вас спрашивает какая-то особа под вуалью, -- сказал шепотом моряк, входя под навес.
"Изабелла?" Он сделал несколько шагов по направлению к выходу. В полумраке увидел женскую фигуру. Сердце у него сжалось. Но, пока он приближался, его кровь, прежде чем он сам, услышала чутьем, что это не она. Кто еще это мог быть? Может быть, какая-нибудь незнакомка, приносившая герою знаки любви и жалости? Какая-нибудь женщина полусвета, приходившая тайком с просьбой дать ей взглянуть на него? В полумраке до него долетел запах роз.
-- Паоло Тарзис, -- произнес он с поклоном странным голосом, из которого исчезла всякая теплота чувства. -- Чем могу служить, синьора?
-- Простите меня, простите меня. Это я, Вана.
Она произнесла эти слова задыхающимся голосом, приподнявши вуаль с лица, как повязку со свежей раны; здесь, на лице ее, жизнь кипела с бушующей силой.
-- Вы здесь одна? Каким образом? Что-нибудь случилось?
Ее глаза привыкли к темноте за время их ночной езды, и она ясно различала его на освещенном фоне занавески, она видела его совершенно явственно, пожирала его глазами, насыщалась его видом, как будто она очутилась в его присутствии после бесконечно долгого ожидания. Все, что осталось позади нее, во мраке ночи, представлялось ей теперь смутным сном; весь пыл ее обета улетучивался куда-то; ее воля, до этой минуты такая напряженная, теперь ослабевала, сходила на нет. У нее было одно смертельное желание схватить его руки и поцеловать их, а затем уронить на землю розы и самой упасть, чтобы он прошел по ним и по ней.