-- Почему ваше?
-- Я сломал его, стукнувшись левым боком о землю во время слишком поспешного спуска.
Он увлек Вану к занавеске, чувствуя внезапную потребность в свете. Она прошептала, вся дрожа:
-- Здесь я проскользнула, когда винт шевелил занавески и поднималась пыль.
Они просунулись в освещенное пространство. Жаркая и размеренная жизнь кипела в сарае, освещенном электрическими лампочками. Раненая великанша "Ардея" занимала собой все пространство. Мастера чинили машину, сменяя сломанные ясеневые дуги, а также полотнища, сшитые взапошивку. Они вправляли жерди, продевали нитки, прибивали рубцы. Так же, как сломанное крыло стрижа исправляется и выпрямляется само собой, упругостью жизненной силы, так и крыло человека выпрямлялось в одну короткую ночь чудом горячей работы.
-- А почему идет такая горячка? Почему они работают ночью? -- спросила Вана, глядя на скорбного победителя беспокойными и уже умоляющими глазами.
-- Чтобы поспеть вовремя, чтобы быть готовыми к утру.
Они оба повернулись в сторону полумрака, к погребальным свечам, к пустому пространству, в котором белели лежавшие на земле остатки машины.
-- Зачем? -- спросила она с ужасом, от которого перекосилось все ее личико, истомленное страстью и усталостью.
Глаза ее, устремленные на него, ждали ответа с таким ужасным напряжением, что разрывали ему душу до корня, как раньше раскрытые глаза убитого товарища; и так же, как по отношению к последним, его руки испытывали инстинктивное стремление закрыть их, прикрыть веками и ресницами взгляд, который мог продлиться вечность. Он сделал движение рукой, но ничего не ответил.