Франческе стало досадно. Приток холодного воздуха нарушал приятную теплоту и гнал прочь ту мягкую лень, полную неясных желаний и фантазий, в которую она начала погружаться.
-- Ради Бога закройте, Густав...
-- Подойдите на минутку. Взгляните сюда.
Она с сожалением встала, вздрагивая, облокотилась на подоконник, вся сжалась, спрятала руки в широкие рукава платья и инстинктивно придвинулась к Густаву.
Перед их глазами пелена света и тишины медленно опускалась в темную безбрежность ночи и заливала все окружающее, вызывая в уме неясные представления о морской глубине, где среди больших живых цветов движутся и кишат странные чудовища. Казалось, что высокие, покрытые снегом горы приближались и заполняли долину. Взглядом можно было опуститься во все темные ущелья, подняться на все сияющие вершины. Они производили впечатление лунного пейзажа в телескопе или громадного скелета земли, солнце которой угасло много веков назад. Франческа и Густав смотрели в молчании. На минуту их поразила простота и величие этого зрелища. Они стояли близко друг к другу, соприкасаясь локтями и коленями. Позади них Ева, еще не поддаваясь дремоте, но с постепенно затихающей болтовней, вырезала на столе апельсиновые корки, оставшиеся на тарелках. Густав тихонько просунул пальцы в широкий рукав Франчески и пожал ее голую руку.
-- Пустите, Густав, пустите, -- сказала она. И, повернувшись назад взглянуть на Еву, она горячим дыханием обожгла его лицо и шею. Но он не слушал ее. Он чувствовал, как под кожей, освеженной ночным воздухом, вся кровь от сердца огнем поднималась к лицу. Взяв обе ее руки, он наклонился, чтобы покрыть их поцелуями.
-- Нет, Густав, не здесь!..
Он не слушал. Высвободив одну руку, она оттолкнула его голову и, дрожа с головы до ног, вернулась к столу.
-- Какой холод, -- сказала она. -- Закройте!
Густав высунулся в окно и, перегнувшись в темноту сада, оставался так несколько времени, стараясь побороть свое волнение. Потом, закрыв окно, он обернулся, и лицо его с судорожно сжатым ртом было очень бледно.