Терентій отъ брата своего не отставалъ болѣе, а разсудивши съ нимъ, какъ быть и что дѣлать, опредѣлился тутъ же на службу. Такъ, наконецъ, пришло и замиренье, и пошла армія наша домой. Зять, стало быть, списавшись съ своей Катериной, гдѣ было ей встрѣтить на границѣ мужа, да не написалъ ей про братьевъ ни слова, вдругъ и привелъ къ ней ихъ обоихъ. Она, взглянула ли, нѣтъ ли на чужихъ, да къ мужу на шею. Тутъ и слезамъ, и радостямъ не было конца. Обняла Катерина мужа -- и не выпускаетъ его изъ рукъ; уйдешь, говоритъ, опять, да пропадешь -- не дай Богъ опять тоже, что было; лучше помру безъ тебя, а ждать не дождаться -- моченьки моей нѣтъ! Подвела она ему и двоихъ дѣтей: вотъ, говоритъ, сколько Богъ далъ намъ съ тобой, сколько оставилъ ты мнѣ, столько и сдаю тебѣ опять съ рукъ на руки: сберегла обоихъ; ночей не досыпала, куска хлѣба не доѣдала, а ихъ сберегла! Старшіе тожь здоровы, въ наукѣ, а этихъ я безъ тебя грамотѣ выучила, добру наставляла, наказывала быть въ отца!
Вотъ какъ,-- подумалъ Герасимъ Ивановичъ, стоя до поры до времени ровно чужой въ углу избы, между тѣмъ, какъ турокъ Терентій прижался къ косяку, -- вотъ какъ! ужь она другихъ грамотѣ учитъ: а при мнѣ еще кромѣ серпа да цѣпа ничего въ рукахъ не держала!
Обнялъ мужъ и разцѣловалъ свою Катерину, обнялъ и дѣточекъ и стряхнулъ-таки, чай; слезу съ усовъ, покуда опомнился, кого еще съ собой привелъ. Ну, говоритъ, Катеринупіка моя, это все ладно, все, благодаря Бога, хорошо, и добрая ты моя жена и хозяйка; да вотъ, погляди-ка, я привезъ тебѣ изъ похода гостей, одинъ нашъ, другой турокъ; вотъ этотъ хотѣлъ было убить меня, пошелъ на меня воевать; да этотъ, спасибо, заступился, не далъ въ обиду, отстоялъ?
-- Хоть и не дамъ толкъ, что ты говоришь, -- сказала Катерина, назвавъ мужа по отчеству,-- а коли есть правда въ твоихъ словахъ, такъ я пойду обниму х напередъ вотъ этого, который за тебя постоялъ; а тамъ, коли ужь ты простилъ и тому, и привелъ его ко мнѣ въ гости, такъ и я мирюсь съ нимъ, и съ нимъ поцѣлуюсь?
-- Умная жь ты баба,-- сказалъ хозяинъ ея,-- и не собьешь тебя видно съ толку ни чѣмъ. Ну, а обнявшись съ ними, по-христіански, погляди-ка на нихъ, не захочешь ли еще обнять по-братски? Смотри, какъ они сердечные жмутся, не зная, какъ быть и какъ къ тебѣ приступиться! Смотри-ка, вѣдь никакъ давно ужь слезы навернулись и у нихъ; съ чего бы это такъ!
Стала Катерина и опѣшила совсѣмъ, даромъ что чужимъ умомъ не живала, а тутъ не приберетъ и слова. Глядитъ, то на мужа, то на нихъ -- хоть бы опять, какъ въ тѣ поры, когда подъ вѣнецъ несли ее, обморокъ ошибъ, такъ бы въ самую пору; однакожь устояла. Да говори же, Христа ради,-- закричала она,-- говори, что ты со мной дѣлаешь?
-- Вотъ тебѣ братъ Герасимъ, а вотъ тебѣ и братишко Терентій,-- сказалъ ей муженекъ:-- одинъ угодилъ было въ турки, а теперь опять сталъ нашимъ; другой не испугался того, что ему лобъ забрили, а вотъ головой да грудью взялъ свое; самъ начальникъ теперь, какъ и я, и крестами пожалованъ не хуже всякаго столбоваго дворянина?
Тогда-то ужь Катеринушка кинулась къ нимъ и повисла на шею обоимъ. Протолковали они вчетверомъ, почитай, всю ночь на пролетъ; всякій разсказывалъ свое житье бытье и что и какъ съ нимъ приключилось.
-- Я,-- говоритъ Катерина,-- не вѣрила свахѣ его, не слышала родясь, чтобы такіе женихи были у крестьянскихъ дѣвушекъ, хоть меня господа и избаловали, и захвалили немного за русу косу, за черны брови; однако же все у меня этого въ головѣ не бывало. Когда же онъ вотъ поймалъ меня одну въ полѣ, посадилъ да увезъ; такъ я, добра не чая никакого, хотѣла убиться, хоть бы вотъ подъ колеса кинуться изъ кареты, такъ и то бы благодать. Я помнила только отца, да пуще всего мать, а себя не жалѣла. Какъ послѣ обвѣнчали насъ, какъ что дальше было -- ровно во снѣ помню, знаю только, что успокоилась, предавшись волѣ Божьей. А когда узнала его получше, стала посмѣлѣе съ нимъ, да опомнилась сама и опозналась -- такъ зажили мы душа въ душу съ нимъ и правда, что полюбила я его, какъ и сама не чаяла. Такъ, небось, и съ нимъ было: взялъ меня онъ не по добру, не по Божьему закону -- а послѣ и сердце забылъ свое и недобрую думку, а тоже слюбился какъ Богъ велѣлъ и теперь говоритъ -- коли не обманываетъ -- что не сталъ бы такъ любить и барышни моей, когда бъ пошла за него, какъ, полюбилъ меня. А я, не забывая простаго рода своего, какъ и вы, милые братья, сколько силъ моихъ было, старалась, чтобъ не стыдно было мужу меня въ люди показать, чтобъ быть мнѣ не мужичкой между ровнями его, а хозяйкой, какъ слѣдуетъ. Чей хлѣбъ ѣшь, того и пѣсенку поешь; отъ людей не отставай, а къ людямъ приставай. Вотъ мы, благодаря Бога, и живемъ; и не упрекалъ меня муженекъ мой ни разу, что я не ему чета, а возитъ, такой похвальбишка! возитъ еще на показъ, каку ю-де воспиталъ себѣ жену!
-- А что жь, -- сказалъ тотъ, -- разумѣется такъ; не чужимъ я говорю теперь, а своимъ, роднымъ шурьямъ, готовой такой не найти; отъ того и похваляюсь.