Ну, однакожь, хозяйка Курмышева, Марьюшкина мать, сколько ни плакала тожь по сиротству своему, а надежду на Бога полагала; горя вездѣ много на свѣтѣ, говорятъ, а рядомъ съ нимъ и добро живетъ, когда подчасъ не изъ него ль еще оно родится. Она старика своего заставила Богу молиться, да стараться гдѣ можно, за себя и за своихъ, а сама моталась туда и сюда, чтобъ сложа руки не сидѣть, не пустословить, праздновать праздникъ, а не будень, и умилостивить за дѣтей своихъ господъ, чтобы эти на нихъ не пеняли. Такъ она со старикомъ своимъ всякую помощь подавала Марьѣ, да увидавъ, что та не справится съ хилымъ старикомъ и шестерикомъ ребятишекъ, взяла четверыхъ къ себѣ, а ей покинула двоихъ, постарше; вотъ Марьюшкѣ и полегчало. Вспомнила мать и о другихъ дѣтяхъ: просила она грамотныхъ людей отписать въ ту вотчину, которой помѣщикъ ей либо зятемъ сталъ, либо нѣтъ; чтобъ узнать, не слыхать ли чего о дочери ея, Катеринѣ; и въ полкъ писала она, гдѣ былъ, по слухамъ, Герасимъ -- да отвѣту не сталось ни откуда; а Курмышева, почитая, что отчаиваться грѣшно, все по прежнему отъ восхода до заката старалась по своему да по дочернему хозяйству, да за сиротъ, что Богъ ей далъ -- такъ годъ за годомъ и проходилъ.

Все это было въ ту самую пору, въ то памятное всѣмъ намъ время, какъ наступилъ было французъ на Москву, да ожегся, да попятился, чтобъ простудиться, да и замерзъ. Кто живой съ руками, съ ногами былъ, всѣ въ тѣ поры подъ ружье пошли, и не было ни толковъ, ни разговору, какъ про француза. И я послужилъ въ тѣ поры, хоть однимъ плечемъ, да послужилъ: былъ въ ратникахъ. Страшенъ сонъ, да милостивъ Богъ; не клокъ же какой-нибудь матушка Россія, каблукомъ ее сразу не раздавишь, да и нахрапомъ ее не накроешь; исплошится съ одного конца, поправится съ другаго -- а встанетъ вся, такъ вѣдь ровно преставленье свѣта, чай не совладать захожимъ молодцамъ, хоть они разопнись. На что уже у насъ, въ глуши, и тутъ даже послѣдній мужичокъ бодрился, хоть и знали всѣ, что Москвы-то ужь нѣтъ, да были слухи, что и Питера не стало; -- ну, чтожь, просторомъ насъ Господь не обидѣлъ, жаловаться грѣшно; за Москвой да за Питеромъ есть еще гдѣ порасходиться, охочій не добѣжитъ туда съ разу, а горячій простынетъ. Межъ тѣмъ, наши, чай, поспѣютъ собраться, да снарядиться; не на полатяхъ же лежа встрѣчать да провожать станутъ непріятеля.

Ну миновалась и эта година; какъ постояла за себя матушка Русь, да поддавъ французу киселя, пошла за нимъ въ проводы, чтобъ, не давъ ему оклематься, добить подзатыльниками; такъ поднялись и прочія земли, и уходили его въ конецъ: сиди, говорятъ, дома. Извѣстное дѣло, передній заднему мостъ; за починомъ дѣло стало, а тамъ, сказываютъ, не оставили и прочіе. Прошло еще годовъ съ десятокъ никакъ, тутъ война объявилась съ турками. Два лѣта повозились наши и тамъ, побили ихъ и замирились.

Вотъ въ Турціи и пришлось, что въ одномъ сраженіи -- не было меня тамъ, такъ и не знаю въ какомъ, а врать не хочу, ужъ старъ больно на это -- въ сраженіи поприжали было турки полковника одного; и пошла раздѣлка жаркая: наши-то и рады бъ постоять за себя,, такъ не беретъ сила; они, вишь, съ горъ, да изъ лѣсу такъ и валятъ. Ну, въ полѣ съѣзжаются, родомъ не считаются, а чья возметъ, тотъ и голова. Приходитъ нашимъ плохо; вдругъ, смотрятъ, помощь валитъ: таки вотъ откуда все турокъ сыпался, изъ лѣсу, несутся и наши по пятамъ, ровно дождевики вслѣдъ за ними выросли, да и прижали ихъ; тутъ ужь въ охотку стало и тому полковничку, и онъ поналегъ -- справились да порасчистили поле такъ, что и духу турецкаго тамъ не стало.

Вотъ тотъ первый полковничекъ и здоровается, порѣшивъ все благополучно, съ тѣмъ, что на подмогу поспѣлъ, и спрашиваетъ, какъ чествовать его и откуда Богъ принесъ. Да я, говоритъ тотъ, Курмышевъ прозываюсь, Герасимъ Ивановичъ.-- А изъ какого жь вы мѣста родомъ? Да я вотъ оттуда-то, изъ села Лысовки, изъ простыхъ мужичковъ, и дослужилъ, благодаря Бога и великаго Государя, до большаго чина, и самъ теперь начальствую.-- А у васъ, опять спрашиваетъ тотъ, не было ль сестры Катерины?-- Была; а вы, говоритъ, гдѣ ее видѣли? Она у насъ сердечная, почитаи-что, безъ вѣсти пропала, сманили ее, да и увезли!-- А я, говоритъ тотъ, знаю такъ ее, что она мнѣ жена; а мы стало быть съ тобой зятья да шурья!-- Вотъ и давай обниматься и распрашивать, кого и какъ Господь миловалъ, да Государь жаловалъ.

-- Я, -- говоритъ Курмышевъ, -- хоть съ первоначала и больно сердился на своего барина и, каюсь, замышлялъ было противъ него худое, за то, что разобидѣлъ онъ все наше семейство, а теперь не тужу. Попалъ я на службу въ такую пору, когда добрые солдаты были дороги; Богъ помогъ мнѣ, начальство полюбило меня, головы своей я не щадилъ -- такъ я пошолъ да пошолъ, да вотъ и дослужился. Вотъ, говоритъ, и все; а ты же, братъ любезный, какъ?

-- А я,-- сказалъ зять его,-- я женился на Катеринѣ твоей просто на зло господамъ вашимъ, которые больно зазнались; а женившись, братъ любезный, полюбилъ Катеринушку, какъ душу. Что пригожа она была, это я видѣлъ, на то глаза во лбу; а что ума-разума было въ этой дѣвкѣ, такъ этого, чай, никто до того не зналъ. Какъ дастъ Богъ живы здоровы будемъ, да домой воротимся, такъ ты, братъ, на нее не налюбуешься; такая барыня вышла прекрасная, что завидно, братъ, глядѣть на нее тѣмъ, которые въ шелку повиты, дворянскимъ молочкомъ вскормлены. Ужь что войдетъ тебѣ куда, что сядетъ, что слово молвитъ, то глядѣть на нее весело и радостно. Однако, братъ, пойдемъ осмотримъ-ка своихъ раненыхъ, да пораспорядимся, какъ слѣдуетъ.

Вотъ они и пошли, ходили по-братски, рука въ руку, и всякій распорядокъ дали, да и зашли поглядѣть на плѣнныхъ. Приказали накормить ихъ, стали разспрашивать; солдаты и говорятъ, что одинъ есть тутъ изъ нихъ немного знаетъ по-русски, да еще и русскимъ сказывается. Подай его сюда! пришелъ; и по ихнему кланяется, и голова бритая въ чалмѣ, боится сердечный, не казнить ли ведутъ -- сталъ передъ полковничками и дрожитъ. Начали спрашивать его -- плохо знаетъ по-русски, однако же, немножко понимаетъ. Ты гдѣ по-русски научился?-- "Да я, говоритъ, русскій".-- Какъ русскій? откуда?-- "Я малъ былъ, чуть помню -- братъ меня увезъ на Кавказъ; тамъ взяли меня, а брата убили, держали меня недолго, продали туркамъ, увезли моремъ въ турецкій городъ; давно ужь этому -- а помню, что такъ было; тамъ хозяина моего въ войско взяли, въ чиновные, а онъ меня взялъ съ собой; вотъ я и попался".

Какъ поглядѣли другъ на друга полковнички, какъ заплакали, да турка того давай обнимать; тотъ сердечный, ровно чужая голова у него на плечахъ, не знаетъ какъ быть: въ ноги имъ стелется, а они знай къ нему на шею вѣшаются. Одинъ говоритъ: я тебѣ братъ; другой говоритъ я тебѣ зять; вѣдь тебя Терешкой звали, какъ былъ ты русскимъ? Точно, говоритъ, Терешкой.-- Ну, такъ ты, Терентій Ивановичъ, нашъ; сымай чалму, отращивай волосы, босовики разуй, да учись ходить въ сапогахъ; живи съ нами, съ нами поѣдешь и домой!

Терентій Ивановичъ помаленьку сталъ отвыкать отъ турецкихъ ухватокъ своихъ, а братьямъ радъ былъ такъ, что первое время не помнилъ себя. Вотъ, сказалъ зять, видишь ли, Герасимъ Ивановичъ, словно мы съ тобой по грибы пошли: еще одного подобрали изъ своихъ: Богъ милостивъ, не далъ же намъ другъ на друга руки поднять, не далъ брату брата убить; а долго ль было до грѣха? уложили бы на мѣстѣ, либо мы его, либо онъ насъ, такъ и закопали бы, земля бы все покрыла, и Богъ бы одинъ и вѣдалъ про то...