Какъ самъ онъ не ѣздилъ болѣе къ нимъ на домъ, такъ подослалъ надежную свашеньку, сосѣдку ихъ, такъ, дворянку изъ мелкой сошки, и обѣщалъ ей сотъ пять, коли сладитъ дѣло. Та была пролазъ баба, вьюнъ такой, что въ одно ушко влѣзетъ, въ другое вылѣзетъ, сама не смигнетъ глазомъ. Стала она понавѣдываться къ тѣмъ барамъ, стала нашептывать Катеринѣ и то, и сё -- та и слышать не хочетъ; сама головой крутитъ, и не говори дескать, а сама, чай, уши наострила. Такъ, сякъ, сманила она Катерину съ собой по грибы, дорогой все знай одно да одно ей толкуетъ; Катерина въ слезы; обманетъ онъ, говоритъ, не женится; какъ ему взять за себя мужичку! Тутъ глядь -- отколѣ не взялась карета, а въ каретѣ самъ женихъ сидитъ, подхватилъ Катеринушку, посадилъ; та заметалась было во всѣ стороны, бѣлы руки заломила, да дѣваться-то не куда, а баринъ цѣлуетъ Катеринушку, унимаетъ, да уговариваетъ: прямо изъ кареты, говоритъ, подъ вѣнецъ и поведу; все готово, попъ ждетъ, до заката солнца обвѣнчаемся, честно, какъ Господь повелѣлъ; жить ты будешь припѣваючи, ходить станешь въ шелку, въ бархатѣ, носить станешь жемчугъ, золото, сама будешь у меня барыней!
Подъѣхали гдѣ-то въ чужомъ селѣ прямо къ паперти церковной: свѣчи горятъ, и попъ дожидается. Катеринушку мою на рукахъ внесли; свѣту Божьяго не взвидѣла. Вотъ давно ли мужичка была -- и вѣкъ бы такъ изжила, сомлѣть бы не изучилася: а тутъ какъ завидѣла судьбу неминучую, что быть да быть барыней -- такъ съ легкой руки, для почину, обморокъ къ ней сразу прикинулся!
Очнулась сердечная, стоитъ, дрожитъ, сама не знаетъ, что съ нею дѣется... Пригожа-то она пригожа, да въ крестьянскомъ платье еще; какъ на себя взглянетъ, а женихъ такой, что только бъ барышнѣ ея по плечу: вотъ она испугается опять и не знаетъ какъ быть. Не успѣла оглянуться, ужь и обошли вокругъ налоя, и къ кресту приложились, а тамъ и дружки стали цѣловаться, и съ нею, и съ нимъ, поздравлять да добра желать, да и поѣхали домой.
А сваха, межъ тѣмъ, выждавъ съ часокъ, воротилась къ тѣмъ господамъ, да какъ ко двору стала подходить, то и собачьей побѣжкой пустилась, да руки заломила къ верху, да ну кричать: увезли, говоритъ, вотъ въ моихъ глазахъ увезли; и не знаю кто и откуда, а у меня ноги такъ и подкосились: я кричать, я бѣжать -- покуда добѣжала до нея, до сердешной, а тутъ только пыль столбомъ по дорогѣ пошла!
Такъ моя Катеринушка и пропала безъ вѣсти, ровно въ воду канула: господа ее узнали правда въ чьихъ она рукахъ -- да ужь обвѣнчана была, кромѣ развѣ выкупа, ништо возмешь; слухъ пошелъ по селу, что ушла Катерина съ такимъ-то; отецъ и мать поплакали, да и благословили ее заочно, дай Богъ любовь да совѣтъ, коли обвѣнчались, что жь, не безчестно сманилъ, стало быть и грѣха нѣтъ.
Поговорили, потолковали на селѣ -- развели на бобахъ, замолчали. Господа тожь: не плакать стать по горничной своей, хоть и стыдно было, что сватался на дочери, а женился на горничной -- да отвели сердце, побранивъ его за глаза и махнули рукой.
Былъ однако же одинъ человѣкъ, у котораго залегло дѣло это на сердцѣ не на три дня, а ходилъ онъ долго, думалъ да гадалъ, да на усъ моталъ. А былъ это подстаршій братъ Катерининъ, Григорій. Не полюбилось ему жить у господъ своихъ, ни у отца у матери; онъ былъ бойчѣе всѣхъ, да ину пору дурь въ голову попадала, маленько отъ рукъ отбивался, такъ случалось, что бывалъ битъ и самъ. Вотъ онъ себѣ и задумалъ: коли сестра у меня за военнымъ офицеромъ, за родовымъ дворяниномъ, такъ что же я стану тутъ поясницу ломать на барщинѣ? Не клиномъ же земля передо мною сошлась, не только и свѣту, что у батюшки въ красномъ окнѣ! А въ тѣ поры слухъ былъ что селятся на Кавказѣ, и кто ни приди только бы дошелъ туда, такъ вольный будешь и земли отведутъ и сиди, и живи, знай только самъ себя. Было тутъ много и вракъ" про молочныя рѣки, кисельные берега, сытовые колодцы -- ну, это присказка, а сказка будетъ впереди.-- Вотъ Григорій и задумалъ на Кавказъ: а какъ онъ былъ еще самъ парнишка совсѣмъ молодой и любилъ малаго брата своего, Терентія, пуще всѣхъ, то и задумалъ бѣжать, да съ собой увести и Терешку. А Терешка въ тѣ поры еще и до бороноволока не доросъ на четверть, такъ вотъ только что ходилъ, да какъ телокъ молоко съ губъ облизывалъ. Ну, жаль, вишь, стало Григорью покинуть его, онъ и его съ собой. Ушелъ и пропалъ, ровно утопился, ни слуху, ни духу.
Узнавши объ этомъ, баринъ осерчалъ такъ, что свѣту не взвидѣлъ, досадила ему крѣпко ужь и Катерина, что дала себя сманить и опозорила боярышню; а теперь вотъ Григорій бѣжалъ, да еще и брата увелъ; разсердился баринъ на всю семью, да тутъ же старшему Курмышеву, недолго думавъ, Герасиму, лобъ забрилъ; а меньшую дочь, Марью, не давъ ей и подрости, всего-то годовъ четырнадцати, отдалъ замужъ за старичка вдовца, за плохаго мужика, такъ лыками сшитаго, только слава что мужикъ, а самъ хилый больной, таки никуда не годится.
Межъ тѣмъ, Григорій знай пробирается дальше, норовитъ такъ, чтобы гдѣ исправнику не попасться въ руки, а доплестись какъ-нибудь до самаго до Кавказа. Много-таки кой-чего съ нимъ случалось, всякой нужды и горя натерпѣлся: и безъ хлѣба трое сутки съ братишкомъ промаялся; и волки съѣли было гдѣ-то, какъ заночевалъ въ терновой трущобѣ; и больной провалялся въ степи дня четыре, какъ мочи не стало, и чуть не померъ; однако доплелся. Хоть хуже будетъ жить, дескать, а не инако будетъ, не по старому, -- а старое-то житье и надоѣло. Въ чужой рукѣ всегда ломоть великъ. Вотъ пришли они въ тѣ мѣста, что черкесы вороватые никому проходу не даютъ, и отъ нихъ, сказываютъ, житья нѣтъ; кому нужда за чѣмъ по дорогѣ идти, либо ѣхать, s такъ все съѣзжаются обозами, а за ними полки въ конвой идутъ, ину пору и пушку еще берутъ съ собой, да и отбиваются: а нашъ Григорій, какъ ему на вольный свѣтъ и на добрыхъ людей глядѣть нельзя было, пошелъ да пошелъ пробираться все дальше; день лежитъ въ лѣсу, въ камышахъ, а ночь идетъ, и все идетъ, а самъ не знаетъ куда; только знаетъ, что за Кавказомъ, сказываютъ, всякому селиться вольно и землю отводятъ и подушнаго нѣтъ, ни рекрутчины, ни барщины; а чего добраго и въ такія мѣста зайдешь, гдѣ молочны рѣки, кисельные берега. Шелъ онъ, шелъ, да и напоролся самъ на свою бѣду, и попалъ какъ куръ во щи: такъ-таки его и взяли черкесы живьемъ руками -- на ловца и звѣрь бѣжитъ, а онъ самъ сердечный на нихъ и набѣжалъ. Какъ сталась бѣда эта, такъ Григорій и догадался, вишь, тоже крѣпокъ заднимъ умомъ, что дѣло плохо; сталъ онъ тосковать и по себѣ, а еще пуще по маломъ братѣ, что отдалъ его въ руки татарамъ. Думаетъ бѣжать, что Богъ ни дастъ -- такъ брата жаль покинуть, по немъ убивается пуще, чѣмъ по себѣ. Такъ промаялся сутки; -- вдругъ, на другую либо третью ночь, отколѣ ни взялись казаки, въ такихъ же, говоритъ, мохнатыхъ шапкахъ, какъ и черкесы, что и не распознаешь ихъ -- напали на шайку эту, на черкесовъ, да и давай ихъ лупить. А тѣ видятъ, что дѣло плохо; давай Богъ ноги, пошли одинъ другому дорогу указывать -- да не доставайся же, говорятъ, полонъ ни намъ, ни вамъ: прокололи бѣднаго Григорія ни за грошъ, покинули. Вотъ тебѣ и воля; и попалъ туда, гдѣ нѣтъ ни рекрутчины, ни подушнаго, ни барщины! Какъ съ того свѣту придетъ, такъ можетъ статься, и поразскажетъ что-нибудь о сытовыхъ рѣкахъ.
Межъ тѣмъ, Герасима отдали въ солдаты, а Марьюшку чуть не туда же, погубили дѣвку ни за грошъ. Старикъ Курмышевъ потужилъ опять, поплакалъ -- что будешь дѣлать? Власть Господня. Было пятеро дѣтей такихъ, что завидно было смотрѣть на нихъ стороннимъ -- а тутъ не стало вдругъ ни одного. Герасимъ въ солдатахъ; Григорій въ бѣгахъ, и съ Терешкою; Катерина не то замужемъ, не то такъ ушла; а Марья и того хуже: колотится сердечная, что рыба объ ледъ, и молода еще, и слабосильна, а хозяинъ больной, хилой старикъ; а сиротъ, пасынокъ да падчерицъ малъ-мала-меньше -- полна изба: такъ и замоталась, ровно ошалѣла; и ласки законной отъ мужа никакой не видала, словно только изъ избы въ избу работницей перешла; день-то бьется, а ночь плачетъ, только всего и житья.