-- Однако, баринъ, -- сказалъ старикъ, -- сказка складка, а пѣсня быль; ужь ты тамъ что хочешь говори, а пѣсня быль.
-- Можетъ статься, и быль, -- замѣтилъ гость, -- а можетъ статься, и досужество; мудрено, признаться, чтобы все это такъ сталось.
-- Какъ мудрено?-- спросилъ старикъ, -- отчего мудрено? Нешто тому только и вѣры дать можно, что мы сами видѣли, а чего не видали, тому нельзя и вѣрить? Оно правда, что, можетъ статься, быль, а можетъ, и досужество; да вѣдь не грѣхъ, баринъ, и досужество: оно пить, ѣсть не проситъ, а ину пору накормитъ; ремесло за плечами не носишь, а съ нимъ добро. Только вотъ что, баринъ, мудренаго въ томъ ничего нѣтъ, что въ пѣсняхъ этихъ поется; гора съ горой не сходится, а горшокъ съ корчагой въ печи столкнется, хоть они оба и не одной руки работа, а каждый перешелъ Богъ вѣсть черезъ сколько рукъ, изъ разныхъ мѣстъ, покуда у мужика въ одной печи сошлися. Вотъ, баринъ, тутъ, въ мою память, было у насъ такое диво, что мужику Богъ далъ троихъ сыновей, да двухъ дочерей -- всѣхъ было растерялъ, да всѣхъ опять Господь свелъ вмѣстѣ, и всѣ почитай господами подѣлались, -- а были такіе жь мужички, какъ и мы грѣшные.
Гость просилъ старика разсказать, какъ это сталось; этотъ, поломавшись немного, подумавъ, погладивъ бороду да почесавъ голову, согласился и разсказалъ слѣдующее:
РАЗСКАЗЪ.
Годовъ никакъ съ десятокъ до француза, жилъ въ одномъ господскомъ селѣ, -- а называлось оно Лысовка -- мужичокъ Иванъ Курмышевъ, и было у него дѣтей пятеро: три сына да двѣ дочери. Мужикъ онъ былъ такъ, середней руки, плохого ничего за нимъ не важивалось, а на мудрое никто его не надоумилъ. Жилъ онъ -- какъ Богу угодно; родился хлѣбъ -- Курмышевъ сытъ, а за нимъ и семья, и захребетники: не родился хлѣбъ -- не украсть же его стать, благодать Божія и лебеда, и мякина. Крестьянское горло -- суконное бердо: все мнетъ. Изъ себя Иванъ также не больно видный человѣкъ; ноги, руки привѣшены, какъ у Божіихъ людей, и голова стало быть на плечахъ, а ходилъ себѣ куль кулемъ и не оглядывается. Да вотъ что: далъ Богъ ему хозяюшку, такъ уже и лицомъ показать, и за себя постоять: куда угодно. Баба разумная, а мужа въ жизнь ни разу дуракомъ не зывала; баба работящая, а кромѣ овсянаго снопа, никого цѣпомъ не колачивала; баба пригожая, красотка, а говоритъ: коли я приглянулась тебѣ, такъ погляди на меня, да и будь здоровъ! Ею-то и домъ стоялъ и хозяйство держалось; а какъ она помнила страхъ Божій, такъ Господь и благословилъ ее дѣтьми, что всѣ пошли не въ отца, а въ мать. Сыновья парни бойкіе, разумные, а дѣвки такіе, что заглядѣнье!
Старшихъ было два сына, еще молодые парни, не взошло ничего подъ носомъ, а третья дочь, Катерина, стало быть еще помоложе ихъ. Господа стали заглядываться на нее и толковали въ господскомъ домѣ, бывало, что Катерина и не походитъ на мужичку, а боярышня она по всему. Изъ себя тоненька, съ лица румяна; глазами глядитъ словно грамотная какая, а войдетъ куда, да поклонится, такъ вотъ ровно тебѣ по губамъ текло, да въ ротъ не попало.
У господъ у этихъ была боярышня, дочь, и полюбила она Катерину, взяла ее къ себѣ въ горничныя и стала одѣвать ее ровно куколку. Она стала водшь ее-таки все по крестьянскому, въ сарафанѣ, да только убирала по своему, для потѣхи своей, и сарафанчики шила ей не кумачные, а господскіе, набивные да шелковые. Катеринушка моя пошла такой павочкой расхаживать, что бывало, какъ гости на барскій дворъ наѣдутъ, такъ ею не налюбуются: все на показъ вызываютъ.
Вотъ и былъ одинъ заѣзжій баринъ, изъ военныхъ, молодой и видный изъ себя, да сошлись надъ нимъ, не то чтобы пригожество и убожество -- была, сказываютъ, за нимъ и вотчина, да роду былъ онъ, по ихъ счету, не залетнаго; дворянинъ-то онъ дворянинъ, да не перебродила, что ли, десятая вода на киселѣ -- столбовые тѣ его въ свое братство и не пускаютъ; погоди, говорятъ, молодъ. Онъ этого дѣла и знать не хотѣлъ; пусть-де ихъ величаются, а я знаю, что я не хуже ихъ. Вотъ онъ и посватался за боярскую-то дочку, а они возьми, да и откажи; не въ свои-де сани садишься, намъ подай такого, чтобы семи пяденей во лбу былъ, либо князя, что ли какого, а ты однодворецъ: и обругали его. Вотъ его и взяло поперегъ живота, и расходился; да нешто я, говоритъ, не такой же дворянинъ? нешто я съ поля по дорожкѣ бѣжалъ, да сюда забѣжалъ? да самимъ имъ, говоритъ, можетъ статься, нашему брату кафтанъ подать, такъ и то въ почетъ будетъ; у нихъ и дѣти-то всѣ ни въ мать, ни въ отца, а въ проѣзжаго молодца; вся семья соберется, такъ тоже, кто съ борку, кто съ сосенки; кто имъ приказалъ порочить честный родъ мой, дворянскій? такъ я жь, говоритъ, покажу имъ, что по закону Божескому и человѣческому, по мужѣ жену честятъ, а не по женѣ мужа!
Вотъ онъ, осерчавъ на господъ этихъ, и задумалъ на лить имъ щей въ ложку, да пустить туда крупицы крошку чтобъ говоритъ, не расхлебали, а поперхнулись. Какъ задумалъ, такъ и сдѣлалъ; а задумалъ онъ, чтобы на зло имъ жениться на горничной дѣвушкѣ ихъ, на Катеринѣ. Видѣлъ ее разъ, другой, по личику она ему приглянулась -- дай-ка вотъ я-то имъ насолю, посватавшись на дочери, да женюсь на дочерней горничной!