Ну, пріѣхали они по близости Лысовки въ деревню, у полковниковъ не стаетъ силъ дожидаться, поколѣ лошадей покормятъ; нельзя ли, говорятъ, принанять тутъ, чтобъ къ обѣду поспѣть въ Лысовку! Мы заплатимъ честно, что потребуется. Можно, говорятъ, вотъ здѣшніе мужички возмутся, да еще подиряжетъ, пожалуй, пару свою мужичокъ Лисовскій, что сюда привезъ оттолѣ купцовъ. А гдѣ онъ, подайте его сюда!-- Пришелъ.-- Ты Лисовскій?-- Лисовскій, баринъ.-- А чьихъ же ты, изъ какой семьи?-- Да я баринъ, коли знаете, Курмышева старика сынъ.-- Какъ такъ Курмышева? стало быть ты Григорій?-- Григорій и есть; а вы-де какъ меня знаете?
Ну, тутъ сбѣжались всѣ, давай брата обнимать, да цѣловать; тотъ знай усы да бороду утираетъ, немытое рыло подставляетъ; съ ума что ли, дескать, спятили господа заѣзжіе бояре, что всѣ мужику на шею цѣпляются, да роднымъ братомъ зовутъ? А тутъ еще какъ подбѣжала и Катерина красавица, барыня пышная, ужь по платью ль, по рѣчамъ ли, по походкѣ ли, по всему, барыня; такъ Григорій стоитъ, ровно баранъ какой, ужь и не знаетъ съ котораго боку подступиться. Григорій мой и слышитъ что толкуютъ ему, да вѣры нейметъ; на смѣхъ что ли, молъ, подымаютъ меня -- а такихъ сестеръ, зятьевъ да братьевъ у меня, хоть побожиться, такъ не бывало!
Живъ ли отецъ?-- живъ, слава Богу.-- А мать?-- И мать жива, всѣмъ хозяйствомъ заправляетъ.-- А сестра Марья?-- Сестра Марья жива; тожь и она хозяйка хорошая стала, маленько горе съ плечъ свалило. Больной-то, старый хозяинъ померъ у нея. Богъ надъ нею смиловался; ребятишки всѣ подросли, чернаго хлѣба не просятъ, сами въ домъ носятъ, а не изъ дому. Она осталась молодой вдовой красавица такая, хоть на показъ куда вести, хоть съ невѣстами на смотрины, такъ въ самую только пору; и таки жить не жила она съ хилымъ мужемъ, опричь того, что до послѣдняго часу все за нимъ ходила, да и схоронила. А какъ грѣха за ней не было никакого, хоть за старымъ мужемъ, и все одно, что безъ мужа жила, а страхъ Божій помнила и слушалась матери своей, которая все только добру ее учила; какъ окромѣ добра никто про нее ничего не слышалъ, а собой была она почище всѣхъ дѣвокъ лысовскихъ, такъ и стали сватать ее со всѣхъ сторонъ, только что успѣла старика отвезти на погостъ. Подумавъ да порядивъ съ матерью, которая упросила и господъ, чтобъ надъ дочкою смиловались, она и вышла за Косарева сына, за Степана, за перваго мужика на селѣ, и по достатку, и по хозяйству. Вотъ она и живетъ, благодаря Бога, нужды не знаетъ, избу построили новую, просторную, съ хоромами, и стариковъ взяли къ себѣ, отца, то есть, ея и мать.
-- Ну, Григорій, а ты же какъ въ живыхъ опять объявился, да на старое мѣсто угодилъ? Вѣдь тебя убили черкесы?
Григорій поглядѣлъ на брата Терентья, да и заплакалъ отъ радости, да опять сталъ его обнимать.-- Погубилъ было я тебя сердечнаго, съ великаго ума-разухма своего!.. Слава тебѣ Господи, что все миновалось! А со мной было вотъ что: прикололи меня собаки окаянныя, да и бросили. Что было тутъ -- ничего не знаю; только сказывали послѣ козаки, что, говорятъ, счастливъ ты, Григорій, что-де не до тебя тогда было намъ, погнали мы ихъ дальше и своихъ-то убитыхъ троихъ покинули, некогда было похоронить; а то бы, говорятъ, лежалъ бы и ты съ ними теперь въ землѣ, ничто бы взялъ. Всѣхъ четверыхъ васъ, говорятъ, за-мертво мы покинули и не повѣрили бы никому, какъ глазамъ своимъ, что ты-де очнулся, да выползъ. А я, видишь, очнувшись на зарѣ, утромъ, гляжу -- нѣтъ ни души, только что козаки убитые лежатъ трое, да одна лошадь. Я ну ползти да ползти на карачкахъ, доползъ до водицы, напился, обмылся, отдохнулъ -- и всталъ уже кое-какъ на свои ноги. Ну, не больно рѣзвы онѣ были, что ступишь, то подламываются; однако, дошелъ я до торной дорожки и послышалъ за собой, какъ солнышко поднялось, конницу. Вотъ, думаю" либо панъ, либо пропалъ; коли свои -- такъ, авось, не покинутъ; а коли горцы, такъ постараются они около меня въ другой разъ получше. Глядь -- анъ наши; такъ я благополучно съ ними и вышелъ, да зарокъ и положилъ: коли дастъ Богъ ожить мнѣ, никуда не пойду больше, какъ прямо домой, да господамъ въ ноги; власть ихъ, что хотятъ, то пусть и дѣлаютъ, а ужь я понесу все на себѣ, за брата сердечнаго, за Терентія, котораго сгубилъ вотъ ни за грошъ! Такъ я вылежался и воротился; да вотъ, ради страданій моихъ, что крѣпко израненъ, господа помиловали меня,-- пожаловали въ свинопасы; я живу себѣ, овдовѣлъ давно, дѣтей слава Богу не осталось,-- одна только своя голова на плечахъ -- и живу себѣ бобылемъ, ни избы своей, ни хозяйства своего нѣтъ.
Побесѣдовавъ съ Григоріемъ, господа велѣли ему закладывать коляски, либо кареты свои, подирягли тутъ и другіе мужички и пустились мои землепроходцы въ путь, во дороженьку. Стали подъѣзжать, родимыя мѣста признавать: гдѣ лѣсокъ, гдѣ березка стоитъ, гдѣ бугоръ, пригорокъ, либо вражекъ -- все припоминаютъ, другъ передъ другомъ похваляясь; а полковники зачастую на часы свои поглядываютъ, скоро ли-де пріѣдутъ. Ну. не за горами ужь и Лысовка передъ ними, какъ на ладонкѣ. Вотъ и храмъ Божій виднѣется, колокольня все та же, какая была, годовъ тому съ пятнадцать; вонъ и господскій домъ стоитъ, съ садомъ, конюшни, овчарни, скотный дворъ... А вонъ, говоритъ Григорій, Марьюшкина изба: вонъ по новѣе другихъ, кажетъ, за колодцемъ. Пріѣхали, и прямо подкатили къ Марьюшкину двору. Хозяйка думаетъ, какіе-нибудь проѣзжіе, да видно отдохнуть ко мнѣ заѣхали, и вышла за вороты. А Григорій кричитъ ей: вотъ, Марьюшка, гостей привезъ тебѣ, такъ гостей: знаю, что вѣкъ будешь благодарна!-- Ну, говоритъ Марья про себя, ты все радъ только горло драть, не знаешь по чемъ; милости просимъ, молвила она вслухъ, поклонившись господамъ. Растворяй ворота, хозяйка, закричалъ одинъ полковничекъ, соскочивъ съ коляски -- мы-де на постой къ тебѣ, совсѣмъ жить пріѣхали!-- Ну милости просимъ, молвила Марья -- тамъ, тамъ, какъ хозяинъ себѣ знаетъ. И стала растворять вороты.
-- Марья,-- сказалъ Герасимъ Ивановичъ, взявъ ее за руку,-- Марья Ивановна, а помнишь ли, что у тебя сестра была Катерина, да еще два брата, Герасимъ да Терентій?-- Помню, говоритъ Марья, а сама глядитъ на полковника, глазомъ не смигнетъ, не знаетъ, что такое это будетъ.-- Такъ я жь тебѣ братъ, Марья, и это братъ, а то сестра, а это тебѣ своякъ!
Разбѣжались глаза у Марьи, не знаетъ, что и дѣлать, испугалась, стала креститься; а Катерина заплакала, да къ ней на шею... Хозяинъ глядитъ въ окно, и говоритъ старикамъ; что тамъ такое, какіе пріѣзжіе веселые пріѣхали -- что за диво! ровно съ сестрой обнимаются да цѣлуются, съ хозяйкой.-- Пойду, погляжу. Пошелъ, а старики подошли къ окну, да тожь и себѣ ничего въ толкъ не возьмутъ. Какъ вышелъ хозяинъ, такъ за-словомъ и съ нимъ господа пошли обниматься. Вотъ и вошли въ избу, и даромъ что господами стали, а по крестьянскому обычаю сперва перекрестились, да прямо отцу и матери въ ноги. Ну, старики чуть не рехнулись отъ радости; видятъ, что въ ноги некому пасть больше, какъ ни дѣтямъ роднымъ; а чтобъ такія дѣти были у нихъ, того и во снѣ не видали. Отецъ радъ былъ -- а ужь мать, такъ не знаетъ, какъ къ которому подойти и что съ нимъ дѣлать; долго не вѣрила и не могла себѣ того въ обычай взять, что все это понаѣхали дѣти ея; а ужь послѣ все только ходитъ около нихъ, плачетъ да слушаетъ ихъ, да по головкѣ гладитъ, то одного, то другаго. А какъ станетъ она передъ Катериной своей, да взглянетъ на нее, то такъ снова и зальется слезами. Какъ же никто изъ васъ вѣсточки о себѣ не подалъ, а я еще и писала вамъ, сказала мать... Нѣтъ, матушка, отвѣчали тѣ, мы твоихъ писемъ не видали, а мы въ первые годы писали; да какъ намъ не было отвѣта, то и думали, что васъ давно на свѣтѣ нѣтъ, и замолчали сами. Тутъ только догадались всѣ они, чье недоброе дѣло это было, что письма ни туда, ни сюда не доходили; покачали головой, да и подумали; ну, дѣло прошлое, Богъ ихъ проститъ.
Межъ тѣмъ, съ господскаго двора ужь прибѣгали узнать, кто такой заѣхалъ. Какъ пришелъ съ отвѣтомъ посланецъ, такъ господа и не вѣрятъ. Народъ со всего села сталъ собираться вкругъ избы Марьиной, поглядѣть на такое диво; здоровались всѣ добрые люди, кто помнилъ Курмышевыхъ молодыхъ, и не могли на нихъ нарадоваться.
Черезъ день случился праздникъ, и пошли всѣ, вся семья Курмышевыхъ, къ обѣднѣ. Впередъ старики, отецъ и мать, въ хорошемъ платьѣ своемъ; за ними дочь Катерина съ мужемъ, тамъ Марья съ своимъ, а тамъ два брата, Герасимъ да Терентій; а Григорію пустодому пришлось плестись сзади одному. Полковнички въ своихъ мундирахъ, въ крестахъ, и Терентій въ своемъ, въ солдатскомъ; Марьюшка въ праздничной поневѣ, въ шелковомъ платкѣ; а ужь Катеринушка, хоть и говорила мужу, что рядиться больно не стану-де, а все вышла ровно княгиня настоящая, по осанкѣ, по всему. Ужь и въ церкви, чай, не одинъ согрѣшилъ изъ прихожанъ, нехотя всѣ туда глядѣли, на Курмышевыхъ, что-де такого дива, какъ сошлась семья ихъ, и на свѣтѣ не слышно было!