-- А потомъ?
-- А потомъ увидишь: утро вечера мудренѣе. Если будетъ надежда, рѣшись и дѣйствуй; если же нѣтъ, если тутъ все для тебя потеряно -- тогда мужайся; тогда пришло время опереться на доблесть свою и чувство собственнаго достоинства. Тогда тебѣ здѣсь житья не будетъ; брось все на время и пускайся съ посохомъ странника въ путь. Свѣтъ не клиномъ передъ тобой сошелся, а что далѣе, то все шире, да шире. Вотъ мой совѣтъ, мой завѣтный наказъ другу, и ты его исполнишь!
Буслаевъ обнялъ Горнилина, пожалъ ему руку и скорыми шагами молча удалился. Ему было совѣстно показать лицо свое, по которому бѣжали горючія слезы.
Не мудрено было ему, впрочемъ, исполнить завѣтъ друга, на первый случай, по-крайней-мѣрѣ: отъ сильнаго волненія и огорченія, какъ докторъ увѣрялъ, -- у него внезапно прикинулась рожа къ лицу и заставила просидѣть дома двѣ недѣли. Докторъ, видно, отгадалъ тайну его, приписавъ рожу именно этой причинѣ -- и Буслаевъ, какъ-будто пристыженный, молчалъ.
У губернатора сдѣлалась сильная головная боль, которая, впрочемъ, черезъ сутки прошла, и докторъ это приписывалъ чрезмѣрнымъ занятіямъ его, нерѣдко длившимся далеко за полночь. Глухая молва, ходившая по городу, въ этихъ двухъ ничего незначащихъ случаяхъ нашла опять нѣчто чрезвычайное и связала его, по обыкновенію, съ непріятелями своими, близнецами: дагерротипные портреты, снятые ими съ губернатора и съ Буслаева, были причиной болѣзни того и другаго. Увѣряли, будто каждый человѣкъ, съ кого близнецы снимали портретъ, непремѣнно заболѣвалъ, и приводили этому множество примѣровъ, по которымъ, конечно, не всегда можно было наводить справки.
-- Родимые мои, -- говорила всесвѣтная тугаринская про- или приживалка, извѣстная подъ именемъ капитанши: родимые мои, вѣдь это дѣло богопротивное; поличія человѣческаго, кромѣ ликовъ святыхъ, писать нельзя, да и не съ добрымъ же умысломъ это дѣлается? Надъ поличіемъ твоимъ, все одно, что надъ слѣдкомъ, либо надъ волосками, коли худой человѣкъ, что худое задумаетъ -- сдѣлаетъ. Вотъ у насъ, въ Богородскомъ уѣздѣ, это при мнѣ было, въ мою память: разъѣзжалъ, видишь ли, какой-то формасонъ, и кто даковъ и откуда взялся, ничего не знаютъ, а формасонъ настоящій, и въ бѣлой пуховой круглой шляпѣ. Разъѣзжаетъ себѣ, словно добрый какой, а самъ въ свою вѣру обращаетъ, и много даритъ золотомъ за то, а еще больше сулитъ впередъ. Вотъ кто согласится, того и закабалитъ себѣ, и запишетъ въ книгу свою, а пишетъ онъ, вишь, не по-крещеному, -- пишетъ отъ стѣны, ровно татаринъ. Вотъ, записавъ, да поличіе съ него и сыметъ; такисловно живой сидитъ, весь тутъ, только что въ бѣлой шляпѣ напишетъ; да еще развѣ вотъ, что души нѣтъ: а привяжетъ и душу! Запишетъ и денегъ дастъ, а поличіе-то увезетъ съ собой; а какъ только кто опять откинется отъ фармасонской вѣры его, да покается, такъ онъ, родимые мои, поличіе-то поставитъ, и самъ бѣлую шляпу на себя опять надѣнетъ, да изъ пистолета ему бѣлу грудь и прострѣлитъ; какъ прострѣлитъ -- такъ тотъ человѣкъ сердечный, хоть за тысячу верстъ будь, Богу душу и отдастъ! Да, батюшка, сама видѣла, сама; я много лѣтъ на свѣтѣ прожила, много что знаю и видала!
Разсказъ этотъ ходилъ по городу въ двоякомъ видѣ: иные передавали его глазъ на глазъ, съ тѣмъ же простодушіемъ, какъ слышали, пожимали плечами и дѣлали свои замѣчанія и примѣненія; другіе, напротивъ, разсказывали его какъ новую, замысловатую выдумку капитанши, которая подслуживалась всегда и вездѣ очень кстати, знала кому и чѣмъ угодить и выручить на бѣдность за услугу свою, ощущительную благодарность.
Вслѣдъ за пирушкой у откупщика, занемогла и Ольга. Она простудилась, выходя нѣсколько разъ послѣ танцевъ на широкое крыльцо, въ садъ, а можетъ быть, даже выпила неосторожно стаканъ лимонада. У ней сдѣлалась сильная головная боль, которая, по словамъ доктора, явно принадлежала къ числу ломотныхъ или ревматическихъ, болей, называемыхъ также простудными и другими названіями; это, по мнѣнію его, не подлежало никакому сомнѣнію, потому, между прочимъ, что при этомъ у Ольги обнаруживалась и лихорадка, и больная жаловалась на чувство, будто голова стянута желѣзнымъ обручемъ. Нашлись, однакожь, люди, которые, положивъ въ основаніе аксіому, что доктора ничего не смыслятъ, намекали шопотомъ на вѣнокъ изъ бѣлыхъ лилій, который былъ, какъ извѣстно, собственной работы Таганаева и имъ же поднесенъ Ольгѣ въ числѣ другихъ цвѣтовъ. Докторъ, услышавъ гдѣ-то объ этомъ, но не дослышавъ за недосугомъ, или не понявъ въ чемъ дѣло, вообразилъ, что у Ольги на головѣ былъ вѣнокъ изъ настоящихъ живыхъ лилій; измѣнивъ на этомъ основаніи, мнѣніе свое о болѣзни Ольги, онъ объѣздилъ весь городъ и разсказывалъ всюду, какъ рѣшенную вещь, что у Ольги голова разболѣлась совѣмъ не отъ простуды, чему онъ и въ началѣ болѣзни, по качеству припадковъ, никакъ не могъ вѣрить, но что болѣзнь приключилась отъ сильнаго наркотическаго запаха цѣлаго вѣнка изъ живыхъ лилій, которыя въ особенности на ночь, то есть по захожденіи солнца, испаряютъ самый вредный и одуряющій запахъ, и надѣвать такой вѣнокъ на голову онъ никому не совѣтовалъ.
Относительно этого вѣнка, мы должны объяснить еще, что Ольга, сбираясь на извѣстный пиръ откупщика, долго стояла въ раздумьѣ передъ уборнымъ столикомъ своимъ и въ какой-то нерѣшимости перебирала розовыми пальчиками золотую цѣпочку и бусы, и головной обручикъ, не рѣшаясь, чѣмъ убрать волнистые и золотистые волосы свои и поглядывая во все это время на превосходные цвѣты Таганаева. Ей, кажется, хотѣлось бы убрать голову свою этими цвѣтами; но какое-то темное чувство приличія удерживало ее отъ этого, такъ что она даже не взяла въ руки цвѣтка и не прикинула его на мѣсто, чтобъ увидѣть, каково-то онъ будетъ ей къ лицу. Въ это время вошла къ ней мать и стала торопить Ольгу, потому что отецъ уже одѣлся и не любитъ въ такихъ случаяхъ долго дожидаться; видя нерѣшимость Ольги, она выбрала превосходный вѣнокъ изъ бѣлыхъ лиліи и положила ей на голову. Ольга опустилась передъ матерью молча на одно колѣно, не возражая ни слова, но съ чувствомъ, будто приноситъ себя на жертву неограниченной дочерней любви своей. Откуда чувство это и въ какой связи оно было съ этимъ ничтожнымъ по себѣ случаемъ -- этого не знаемъ.
По поводу нездоровья губернатора, Буслаева и даже Ольги, пошла опять странная молва, доходившая изъ застольной, черезъ переднюю или дѣвичью, въ барскіе покои. Это было повтореніе той же безсмыслицы, какъ дѣвка вывела изъ пѣтушьяго яйца змѣя, который на нее служилъ, но только съ нѣкоторыми измѣненіями противъ разсказа кучера. Дѣвка, изволите видѣть, вывела этого змѣя изъ пѣтушьяго яйца, проносивъ его шесть недѣль подъ мышкой -- это вѣрно; змѣй служилъ на нее чортову службу, и она помыкала имъ какъ хотѣла, -- и это все такъ; но, при одной изъ служебъ этихъ, чортъ попалъ невзначай въ рукомойникъ и никакъ не могъ оттуда выскочить; и вотъ по какому поводу: дѣвка, для забавы своей, затѣяла смутить и соблазнить какого-то раскольника, поселившагося въ лѣсу. Змѣй порядилъ чорта на эту службу; но пустынникъ, смекнулъ въ чемъ дѣло, предложилъ нечистому выкупаться въ глиняномъ, висячемъ рукомойникѣ; искуситель вскочилъ туда, а отшельникъ накрылъ его деревяннымъ крестомъ. Въ этомъ отчаянномъ положеніи, по уши въ водѣ, чортъ просидѣлъ по крайней мѣрѣ сутки, покуда змѣй успѣлъ отыскать и снарядить человѣка для подаянія ему помощи. Для этого-то именно подосланъ былъ имъ Таганаевъ, человѣкъ склонный ко всѣмъ внушеніямъ искусителя; по неизвѣстному побужденію, отыскалъ онъ жилище отшельника, услышалъ въ рукомойникѣ плачевный голосъ закабаленнаго батрака, снялъ крестъ и выпустилъ плѣнника, но съ уговоромъ, на честное слово, чтобъ чортъ оказалъ ему большую и важную услугу. Изъ благодарности чортъ открылъ Таганаеву всю тайну связей своихъ со змѣемъ и съ несчастною дѣвкою, научивъ его, какъ обмануть дѣвку эту и завладѣть ея пріемышемъ. Готовый на все, Таганаевъ успѣлъ, наконецъ, послѣ продолжительныхъ усилій, войти въ тѣсныя связи съ названною матерью василиска, пригвоздилъ однажды, въ лунную ночь, тѣнь ея къ стѣнѣ избы, заткнувъ осиновый колочекъ въ сучокъ; этимъ отчаяннымъ и рѣшительнымъ средствомъ онъ принудилъ ее передать ему вѣрнаго слугу ея, а затѣмъ, покинулъ ее на произволъ судьбы и самъ пользуется теперь неограниченно черною силою этого таинственнаго змѣя. Народъ увѣрялъ, что нѣкоторые даже видѣли чудище это, какъ оно, въ облакѣ дыма, летаетъ въ трубу и изъ трубы у Таганаева; что видѣть его можно только по ночамъ извѣстныхъ въ народѣ черныхъ дней, и что для этого должно обмыть себѣ глаза отваромъ травы заря и смотрѣть на трубу Таганаева однимъ глазомъ изъ-за угла сосѣдняго дома, такъ чтобъ закрыть имъ половину трубы.