Мы уже упомянули, что народъ приписывалъ близнецамъ и чуму на скотъ, и пожары, и, наконецъ, угрожающій голодъ. Хлѣбная мышь, извѣстная подъ названіемъ житничка, появилась въ большомъ числѣ и истребляла послѣдніе запасы хлѣба въ зернѣ. Таганаевъ сказалъ гдѣ-то въ обществѣ, что у него есть хорошее и вѣрное средство отъ этихъ мышей, и на предложеніе губернатора изъявилъ полную готовность осмотрѣть запасныя жилища и истребить мышей, сказавъ, однако же, что онъ долженъ сдѣлать это самъ, потому что дѣло это требуетъ осторожности и извѣстныхъ пріемовъ.
Какъ только распространился слухъ, что Таганаевъ объѣзжалъ ближайшія къ городу запасныя житницы и заговаривалъ тамъ мышей, то разсказамъ объ этомъ не было конца. Мыши были изгнаны, въ этомъ никто не спорилъ и не сомнѣвался; въ народѣ ходили даже презатѣйливыя подробности о чинѣ или порядкѣ, который соблюдался мышами при поголовномъ переселеніи ихъ изъ житницъ въ чистое поле; но въ то же время, народъ былъ увѣренъ, что это было не къ добру, что Таганаевъ съ дьявольскимъ лицемѣріемъ принялъ на себя это спасительное дѣло, а самъ, безъ всякаго сомнѣнія, напустилъ при этомъ случаѣ какую-нибудь бѣду, которая будетъ еще гибельнѣе первой.
Вслѣдъ затѣмъ, распространилась молва, что зерновой хлѣбъ въ нѣкоторыхъ житницахъ ожилъ; что хлѣбъ побрелъ пѣшій во всѣ четыре стороны, что сдѣлался даже лётнымъ и всѣ запасы разлетѣлись. Эта вѣсть взволновала народъ и уже необходимо было принять нѣкоторыя предосторожности для предупрежденія безпорядковъ. Донесенія мѣстныхъ смотрителей и даже дворянъ, подтвердили истину народной молвы, которой сущность состояла въ слѣдующемъ: хлѣбная моль внезапно развелась въ несмѣтномъ числѣ; насѣкомое это кладетъ по яичку въ каждое зерно; тамъ выводится гусеничка, выѣдаетъ до-чиста все зерно, до тончайшей наружной оболочки его, залегаетъ тамъ же личинкой, а когда, наконецъ, выползаетъ молью и дѣлается лётною, то тащитъ за собою эту оболочку зерна, даже подлетываетъ съ нею, покуда отъ нея не освободится. Это извѣстное явленіе, если оно происходитъ въ большихъ размѣрахъ, поражаетъ умы въ невѣжественномъ народѣ и всегда подаетъ поводъ къ сверхестественнымъ толкованіямъ. Въ самомъ дѣлѣ, странно и поразительно видѣть, какъ цѣлые запасы хлѣба внезапно, въ глазахъ вашихъ, исчезаютъ; у васъ засыпано нѣсколько сотъ или тысячъ четвертей, и въ теченіе какихъ-нибудь сутокъ, вамъ остается только растворить всѣ ворота и отдушины житницы, стоять и смотрѣть сложа руки, какъ хлѣбъ вашъ выползаетъ и вылетаетъ, а затѣмъ, вымести и вычистить пустые закромы: хлѣба не осталось ни зерна. Хлѣбъ ожилъ, хлѣбъ пошелъ пѣшій, хлѣбъ полетѣлъ -- это обыкновенныя выраженія при такомъ случаѣ, который приписывается всегда порчѣ, урокѣ, напуску, злому умыслу какого-нибудь человѣка. На сей разъ въ этомъ гласно обвинялся близнецъ или близнецы.
На бѣду, Таганаевъ, пренебрегая этою молвою и насмѣхаясь надъ нею, очутился въ базарный день на площади; за дѣломъ ли онъ пошелъ, или по случаю прогулки, но весь базаръ пришелъ въ волненіе; толпы буйной и отчаянной черни его окружили, требовали, чтобъ онъ отпустилъ порчу, чтобъ онъ не держалъ обилія, а выдалъ хлѣбъ; шумъ и крикъ увеличивался до неистовства; Таганаевъ увидѣлъ, что ему остается только искать спасенія въ томъ, чтобъ куда-нибудь скрыться; начинали уже рвать и толкать его спереди, съ тылу и съ боковъ; страшныя угрозы и проклятія сыпались на него со всѣхъ сторонъ. Пользуясь своею ловкостью, онъ внезапно схватилъ одного мужика, который навалился на не╫о съ довольно рѣшительнымъ намѣреніемъ, подсунулъ его ближайшимъ изъ буйной толпы, вмѣсто себя, а самъ, перескочивъ черезъ нѣсколькихъ человѣкъ, скрылся за бывшій вблизи колодезь и, какъ самъ послѣ говорилъ, достигъ благополучно своего дома. Все это очень просто; но народъ говорилъ не то: Таганаевъ, изволите видѣть, перекинулся у него въ рукахъ въ крестьянина, котораго никто на базарѣ не зналъ и который неизвѣстно когда и куда дѣвался; Таганаевъ сбилъ съ ногъ семерыхъ мужиковъ, успѣвъ заплести каждому изъ нихъ по колтуну, а самъ, въ виду всѣхъ, вскочилъ въ колодезь, около восьми саженъ глубиною, и пропалъ; если же онъ теперь дома, или въ иномъ мѣстѣ на бѣломъ свѣтѣ, то, безъ сомнѣнія, вылѣзъ опять изъ-подъ земли.
Шумъ и волненіе на базарѣ привлекли туда новыя толпы любопытныхъ, полицію, а наконецъ, пріѣхалъ даже и самъ губернаторъ. Народъ стоялъ, не сходя съ мѣста, вокругъ колодезя, глядѣлъ туда, аукалъ, кидалъ каменья, спускалъ бадьи и, покачавъ ихъ во всѣ стороны, подымалъ снова; закидывалъ багры и крючья -- словомъ, народъ утверждалъ, что близнецъ сидитъ въ колодезѣ. Съ трудомъ только толпу разогнали, пославъ всѣхъ по домамъ, и поставили хожалаго по близости дома Таганаева, опасаясь, чтобъ чернь не покусилась на новые безпорядки.
Между тѣмъ, время шло да шло своимъ чередомъ, и повѣсть наша, подвигаясь впередъ вмѣстѣ со временемъ, пережила лѣто и осень, давно уже вступила въ зиму и собиралась встрѣчать весну. Великій постъ былъ на исходѣ. Поживетъ ли она, вмѣстѣ съ весною природы, и до своей весны?
Буслаевъ выздоровѣлъ, но, несмотря на все стараніе вѣрнаго друга своего, Горнилина, не получалъ во все время своей болѣзни никакихъ особенныхъ извѣстій; пѣшій и лётный хлѣбъ, а затѣмъ происшествіе на базарѣ, занимали всѣ досужіе языки Тугарина, и, кромѣ этихъ странныхъ и несчастныхъ случаевъ, ничего не было слышно о Таганаевѣ, который самъ на это время счелъ за лучшее остаться на нѣсколько дней дома. Ольга же, также не выѣзжавшая первые дни по нездоровью, не явилась въ воскресенье на балѣ дворянскаго собранія, и злые языки не упустили тотчасъ же замѣтить, что тутъ не было и двухъ главныхъ поклонниковъ ея. Выздоровѣвъ, Буслаевъ воспользовался первымъ случаемъ, чтобъ побывать въ домѣ родителей Ольги. Это было вечеромъ; отецъ ея жилъ довольно открыто, и Буслаевъ засталъ тамъ небольшое общество. Ему непритворно обрадовались, и сама даже Ольга, изобличивъ, для опытнаго наблюдателя, въ первую минуту появленія Буслаева, неравнодушіе свое къ нему, вскорѣ побѣдила въ себѣ это волненіе и смущеніе и сдѣлалась мила, ласкова и развязна; въ ней только замѣтна была повременамъ какая-то необычайная робость.
Она сѣла за флигель, играла и пѣла; затѣмъ, пѣли и другіе, пѣлъ и Буслаевъ съ нею вмѣстѣ, стоя за ея стуломъ. Онъ не могъ отвести глазъ отъ этихъ роскошныхъ, золотистыхъ кудрей, отъ полныхъ бѣлыхъ плечъ и рукъ, и съ жадностью прислушивался къ нѣжному, мягкому голосу ея, который выражалъ мгновенно, противъ воли скрытыя чувства пылкой и чувствительной ея души. Буслаевъ замѣчалъ уже нѣсколько разъ, когда стоялъ противъ Ольги у флигеля, что, когда глаза ея, расширясь, темнѣли и дѣлались, наконецъ, черными, то голосъ ея былъ твердъ, звученъ и смѣлъ; когда же, напротивъ, глаза ея голубѣли, принимали какой-то нѣжный лазоревый отливъ съ поволокою, то голосъ ея дѣлался мягче, нѣжнѣе, болѣе томнымъ, и даже иногда дрожалъ.
Ольга взяла какой-то новенькій дуэтъ и пригласила Буслаева попробовать его. Она была потверже его въ музыкѣ, и потому сдѣлалась на этотъ разъ учительницей, а онъ послушнымъ ученикомъ. Урокъ этотъ былъ менѣе "занимателенъ для прочихъ собесѣдниковъ, и они занялись по сторонамъ разговоромъ, частію съ хозяиномъ и хозяйкой дома, частію же съ двумя, бывшими тутъ, подругами Ольги.
-- Вы, кажется, разсѣяны?-- сказала она Буслаеву, который сбивался два-три раза сряду.