-- Я васъ не видалъ такъ давно, такъ давно,-- отвѣчалъ онъ:-- а теперь...
-- А теперь что же? думаете о другомъ?
-- О нѣтъ, Ольга Николаевна, объ васъ я думаю, не о другомъ -- объ васъ, и потому-то все другое забываю!
Ольга немного смутилась, вскинула голову, мило тряхнула кудрями, взяла аккордъ и, перебирая клавиши рояля, спросила: вы развѣ были нездоровы?
-- Лицо мое пострадало нѣсколько отъ тёзки, сказалъ Буслаевъ, -- и Ольга, вздрогнувъ едва замѣтно, Богъ-вѣсть почему припоминала въ умѣ, какъ зовутъ Таганаева и какъ Буслаева, и опомнившись, что Ефремъ или Малахій и Илья не могутъ быть тёзками, успокоилась. Буслаевъ продолжалъ: -- Но я слышалъ, Ольга Николаевна, что вы были не совсѣмъ здоровы?
-- Право? нѣтъ, это было пустое, головная боль. Почему же вы это знаете?
-- Я знаю также, что вы заболѣли отъ недоразумѣнія: на васъ были цвѣты, бѣлыя лиліи, до того превосходно поддѣланныя, что у васъ отъ мнимаго сильнаго запаха ихъ заболѣла голова.
-- О, да вы и насмѣхаться умѣете! Это нашъ добрый Карлъ Ивановичъ выдумалъ на меня такую напраслину. Но я все-таки разсердилась на этотъ вѣнокъ, я не хочу его болѣе надѣвать, не хочу его видѣть...
-- Право? Скажите, ради Бога, вы не шутите?
Буслаевъ при этомъ вопросѣ не могъ скрыть удовольствія, поразившаго его по случаю такой вовсе неожиданной вѣсти.