У Ольги разгорѣлось не только лицо, но даже грудь, которая взволновалась болѣе обыкновеннаго, и руки; на лицѣ выразилось какое-то страданіе, глаза поголубѣли, потускнѣли, и губки ея показывали, что она почти готова была заплакать; она чувствовала, что положеніе ея дѣлается чрезвычайно неловкимъ, что ей нельзя отвѣчать молчаніемъ на одушевленный страстный вопросъ Буслаева, а между тѣмъ, у нея не доставало для отвѣта ни силы, ни разсудка; она не знала, что отвѣчать. Буслаевъ сидѣлъ, утонувъ въ мечтахъ, съ нею рядомъ, уставилъ на прекрасное лицо ея свои глаза и ждалъ, однако же, этого отвѣта также въ какомъ-то странномъ недоумѣніи.
Отвѣчать Ольгѣ, конечно, было нечего; но могъ ли, при такихъ обстоятельствахъ, и самъ Буслаевъ, съ своей стороны, продолжать разговоръ, не сдѣлавъ развѣ перехода къ погодѣ или иному невинному обстоятельству? могъ ли онъ высказать то, что въ эту минуту сжимало и тѣснило грудь, что огнемъ растекалось по жиламъ его, воспламеняя все его тѣло, до послѣдняго суставчика мизинца?
Еслибъ не было этого ненавистнаго врага рода человѣческаго, Таганаева -- конечно, пара недоговоренныхъ словъ могла бы сказать много, почти столько, сколько въ сущности Буслаеву было нужно; но невыразимо странныя отношенія и положеніе этого человѣка измѣняли все дѣло, Онъ стоялъ какимъ-то, мрачнымъ привидѣніемъ между Ольгой и Буслаевымъ, затемняя ему Божій свѣтъ и застя передъ этимъ краснымъ солнышкомъ. Если было рѣшиться Буслаеву говорить, то надо было говорить много, надобно было объяснить все, очистить совѣсть свою, свалить гору съ плечъ и разъяснить эти запутанныя сосложенія и сочетанія. Буслаевъ осторожно оглянулся; подобный разговоръ казался ему неумѣстнымъ, невозможнымъ.
Не получая отвѣта на пристальный, озабоченный вопросъ свой и растаявъ мало-по-малу вблизи златокудрой Ольги, онъ, однакожь, продолжалъ вполголоса:
-- Еслибъ вы знали, Ольга Николаевна, какъ часто у меня по васъ болѣетъ сердце -- отъ искренняго, душевнаго участія, отъ желанія вамъ добра и всѣхъ благъ, за которыя я бы съ наслажденіемъ отдалъ жизнь свою...
-- Вы пугаете меня, -- отвѣчала Ольга робко, обративъ къ нему голову.-- Развѣ мнѣ угрожаетъ что-нибудь? скажите!... И развѣ я... развѣ вы думаете... развѣ бы я согласилась искупить свое спокойствіе или счастіе вашимъ?
Какая-то всеобщая тревога вокругъ забывшейся четы и шумные со всѣхъ сторонъ возгласы заставили ихъ опомнится; Ольга безсознательно ухватилась за стоящій передъ ною листокъ нотъ, а Буслаевъ вскочилъ торопливо и чего-то сильно испугавшись: Таганаевъ только что вступалъ въ залу. Ловко и развязно онъ раскланивался, между тѣмъ, какъ со всѣхъ сторонъ сыпались на его шумныя привѣтствія.
Раскланявшись съ хозяиномъ и хозяйкой, онъ тотчасъ же обратился къ Ольгѣ, которая, казалось, даже и не старалась скрыть своего смущенія, или, вѣрнѣе сказать, своего пораженія: она была очень блѣдна и съ трудомъ только отвѣчала на нѣсколько самыхъ обыкновенныхъ вопросовъ. Онъ сказалъ ей еще нѣсколько общихъ словъ -- и та же зависимость, то же порабощеніе, которое мы уже замѣтили и прежде, видимо овладѣли бѣдной плѣнницей. Она уже не смѣялась болѣе; она была сильно взволнована и съ трудомъ удерживалась отъ глубокихъ вздоховъ; она безпрестанно украдкой приглядывалась и прислушивалась въ ту сторону, гдѣ стоялъ, сидѣлъ или ходилъ этотъ загадочный человѣкъ; который, съ своей стороны, завладѣлъ всеобщимъ вниманіемъ и участіемъ на весь вечеръ. Когда онъ сѣлъ за рояль, шумно ударилъ по клавишамъ, бойко пробѣжалъ по нимъ вверхъ и внизъ и огласилъ залу превосходнымъ, звучнымъ баритономъ своимъ, то приковалъ къ себѣ всеобщее вниманіе; только изрѣдка слушатели были поражены какимъ-то страннымъ чувствомъ удивленія и ужаса, когда голосъ Таганаева внезапно, такъ сказать, раздваивался и самъ себѣ вторилъ; но вслѣдъ затѣмъ, онъ опять входилъ въ обыкновенные предѣлы свои, и едва уловимые, двойственные звуки навсегда изчезали. Ольга сидѣла въ это время съ выраженіемъ какой-то важной задумчивости на лицѣ, обративъ постоянно темные, большіе глаза свои на этого непонятнаго человѣка.
Когда же, наконецъ, кто-то осмѣлился вспомнить Буслаева и робко, украдкой поискать его глазами, то Ильи Львовича давно уже не было въ комнатѣ, даже не было въ домѣ, и никто не замѣтилъ, его ухода. Увидѣвъ что онъ сдѣлался лишнимъ, какъ пятое колесо въ телегѣ, онъ втихомолку убрался, хотя сердце его надрывалось съ отчаянія и боли.
Горнилинъ замѣтилъ по первому взгляду такое грустное расположеніе Буслаева и пріискивалъ средство успокоить его, но опасался заговорить невпопадъ, чтобъ не растревожить его еще болѣе. Буслаевъ ходилъ скоро взадъ и впередъ, между тѣмъ, какъ Горнилинъ сидѣлъ за работою; но вслѣдъ затѣмъ Буслаевъ кинулся ничкомъ на диванъ, растянувшись во всю длину его, подложивъ закинутыя кверху руки подъ голову и уставивъ глаза въ потолокъ; тогда Горнилинъ всталъ съ нѣкоторымъ безпокойствомъ и расхаживалъ въ свою очередь по комнатѣ мѣрными шагами. Никто не говорилъ ни слова.