-- Горнилинъ, -- сказалъ, наконецъ, Буслаевъ, вскочивъ и сѣвъ на диванъ: -- я сейчасъ разсчиталъ, что ты старѣе меня не болѣе какъ годами шестью; скажи мнѣ, откуда взялась въ тебѣ эта опытная премудрость, это спокойствіе и сухой, прозаическій взглядъ на все житейское?
-- Откуда?-- отвѣчалъ тотъ, пожавъ плечами: -- откуда все берется; отъ корня или сѣмени, отъ солнца, дождя, воздуха и вѣтра... фіалка и лопушникъ растутъ нерѣдко на одной и той же почвѣ. Не думаю, впрочемъ, чтобъ я въ этомъ отношеніи представлялъ что-нибудь особенное; а, можетъ быть, ты собственно слишкомъ не спокоенъ теперь, и потому смотришь на меня такими не мудрыми глазами.
-- Но, послушай, неужели ты никогда не былъ влюбленъ? Скажи мнѣ, другъ, признайся, разскажи... мнѣ хочется слышать это отъ тебя!
-- Зачѣмъ же ты называешь это признаніемъ? То, что я могу разсказать объ этомъ, я не таю ни отъ кого -- ничего же человѣческаго не отрекаюся, какъ сказалъ латинскій мудрецъ -- и готовъ подѣлиться опытностью, чувствами и понятіями своими со всякимъ, кто приметъ въ нихъ участіе. Тебѣ же, другъ, радъ говорить объ этомъ съ теплымъ чувствомъ дружбы. Но не думай, чтобъ я испыталъ что-либо чрезвычайное; нѣтъ, похожденія мои въ сущности очень просты и повторились надо мною, можетъ быть, надъ сотымъ или тысячнымъ; но обстоятельства, при которыхъ я прошелъ испытаніе это, мелочная обстановка главной и весьма обыкновенной картины, были довольно разительны и поучительны, по крайней мѣрѣ собственно для меня, надъ которымъ все это сбывалось.
Горнилину казалось, что Буслаевъ перешелъ внезапно въ довольно спокойное или по крайней мѣрѣ въ болѣе разсудительное расположеніе, что въ немъ пробудилась какая-то жажда спокойно слушать разсказъ о близкомъ ему теперь предметѣ, и полагалъ, что этимъ расположеніемъ должно воспользоваться. Онъ присѣлъ къ нему на диванъ и началъ разсказъ свой:
-- Ты знаешь, что я остался круглымъ сиротой съ восьми лѣтъ и почти не помню своихъ родителей: помню темно заботливую, ласковую мать, которая сама чесала меня каждое утро и учила молиться; помню, какъ сквозь сонъ, больнаго, хилаго отца, который долго лежалъ на смертномъ одрѣ, такъ что въ памяти моей остались не разъ слышанныя мною отъ постороннихъ людей слова: "Когда бы уже Господь милосердый прекратилъ страданія его".
"Наконецъ и это исполнилось, а вслѣдъ затѣмъ, очень скоро, скончалась матушка, будто она жила только для того еще на свѣтѣ, чтобъ высидѣть до конца у изголовья этого страдальца. Дядя мой остался моимъ опекуномъ, отдалъ меня въ школу, потомъ въ гимназію, наконецъ, въ университетъ. Дядя этотъ былъ въ сущности холоденъ и равнодушенъ ко мнѣ, и къ этому я привыкъ; не зная лучшаго, я не замѣчалъ даже этого, а почиталъ и уважалъ дядю безусловно. Никогда не приходило мнѣ и въ голову подумать, не только спросить о томъ, не было ли у меня какого наслѣдства и все, что дѣлалъ для меня дядя, я принималъ за чистое благодѣянье. Я перешелъ отъ родителей своихъ къ нему въ руки и продолжалъ почитать себя у него точно въ тѣхъ же отношеніяхъ, какъ въ родительскомъ домѣ.
"Когда мнѣ минуло двадцать два года и я кончилъ ученіе, то дядя заперся однажды со мною, при какихъ-то особенныхъ околичностяхъ, въ свою комнату, былъ добрѣе и ласковѣе обыкновеннаго, напутствовалъ меня на предстоящее мнѣ поприще жизни золотыми наставленіями и поученіями и слегка коснулся того, что отецъ мой оставилъ небольшое наслѣдство собственно на мое воспитаніе; что имущества этого, однакожь, не достало на необходимые по сему расходы, и что онъ, дядя, не щадилъ для меня своего -- въ чемъ я и не думалъ сомнѣваться и не усомнился бы, вѣроятно, по нынѣшній день, еслибъ онъ не вздумалъ прибавить къ этому, съ какимъ-то смущеніемъ и почти скороговоркой, нѣсколько словъ, совершенно противорѣчащихъ сказанному; а именно: что доброжелательство его ко мнѣ, къ сожалѣнію, вовлекло его въ нѣкоторыя не совсѣмъ удачныя предпріятія, при которыхъ онъ пострадалъ отъ неблагонамѣренныхъ людей, и потерялъ и свое, и остатокъ моего достоянія. Я молчалъ, не смѣя даже спросить объясненія этой загадки; а дядя тутъ же подсунулъ мнѣ для подписи какія-то изготовленныя имъ бумаги, сказавъ, что порядокъ требуетъ тутъ подписи моей, въ удостовѣреніе согласія моего и признательности относительно всего сдѣланнаго имъ для меня въ продолженіе моего несовершеннолѣтія. Само собою разумѣется, что я подписывалъ имя и фамилію свои тамъ, гдѣ дядя указывалъ мнѣ пальцемъ, не призадумавшись ни на минуту. Этимъ, какъ я уже впослѣдствіи удостовѣрился, дядя прекратилъ навсегда всѣ счеты свои по опекѣ надо мною и надъ небольшимъ бывшимъ имуществомъ моимъ.
"Но я все еще ничего не подозрѣвалъ. Я кончилъ экзаменъ, готовился на службу и мнѣ надо было одѣться; я обратился къ дядѣ, по старой привычкѣ, испрашивая его приказаній на этотъ счетъ.-- Я ужь думалъ объ этомъ, сказалъ онъ мнѣ: -- и, право, нахожусь въ большомъ затрудненіи. Я не въ состояніи пособить тебѣ; остается одно: у тебя осталось еще отъ матери семейство людей; дай мнѣ довѣренность, я постараюсь сбыть ихъ повыгоднѣе, и ты можешь тогда одѣться и снарядиться хорошо, разсчитывая смѣло на это пособіе.
"Я исполнилъ приказаніе дяди и, не ожидая лишняго дня, тотчасъ же заказалъ себѣ мундиръ съ принадлежностью и всю одежду, можетъ быть, нѣсколько роскошнѣе, чѣмъ бы слѣдовало, но во всякомъ случаѣ въ твердой увѣренности, что я уплачу все это по сдѣланному дядей распоряженію. Между тѣмъ, время проходитъ, дядя откладываетъ дѣло со дня на день, говоритъ, что все еще не можетъ пріискать покупщика, -- а я получилъ уже назначеніе, долженъ ѣхать и не знаю какъ мнѣ быть съ долгами. Вдругъ я слышу на сторонѣ, что семья давно продана; приступаю къ дядѣ, представляю крайность своего положенія -- и слышу отъ него, что онъ точно продалъ семью, но денегъ еще не получилъ; что получилъ и деньги, но только не всѣ; и наконецъ, что денегъ этихъ нѣтъ, что онъ употребилъ ихъ по своимъ крайнимъ надобностямъ и современемъ мнѣ отдастъ.