"Въ отчаяніи кинулся я къ товарищамъ, изъ которыхъ въ особенности одинъ, человѣкъ богатый, былъ со мною очень друженъ и, при всей бѣдности моей, оставался мнѣ еще долженъ сотни двѣ рублей, по старымъ студентскимъ разсчетамъ. Это извѣстная истина, что нуждаются въ деньгахъ всегда болѣе зажиточные люди, всегда богатые бываютъ должниками бѣдныхъ и всегда ихъ надуваютъ. Мой задушевный другъ, которому я совѣстился доселѣ.напомнить о небольшомъ долгѣ его, самъ съ трудомъ только объ этомъ вспомнилъ, да и то не совсѣмъ ясно; онъ далъ мнѣ также замѣтить, какъ неприлично требовать уплаты стараго долга, и въ особенности заводить рѣчь о такой бездѣлицѣ, о двухстахъ рубляхъ! Оскорбившись этимъ, по праву преимущества своего положенія передъ моимъ, онъ прогулялъ и проигралъ, правда, въ тотъ же вечеръ болѣе этой суммы, но денегъ не уплатилъ мнѣ по сегодняшній день. Онъ теперь занимаетъ значительное мѣсто, составилъ себѣ имя и извѣстность въ обществѣ, и потому, конечно, не нуждается въ моемъ одобреніи.
"Итакъ, родной дядя мой и такъ называемый другъ и товарищъ жестоко меня разочаровали. Я увидѣлъ, что долженъ искать помощи въ одномъ только себѣ и на себя одного надѣяться. Я взялъ ту только часть изъ заказанной одежды, которая была для меня необходима, убѣдивъ портнаго принять остальное обратно за извѣстное вознагражденіе, убѣдилъ его также повѣрить честному слову моему и получать исподволь уплату, потому что на нѣтъ и суда нѣтъ, и онъ, въ противномъ случаѣ, не получилъ бы ничего.
"Отправившись, затѣмъ, по назначенію, я положилъ себѣ святымъ правиломъ не издерживать ни одного мѣднаго гроша изъ жалованья моего на какое бы то ни было удобство или прихоть, за исключеніемъ однихъ только неизбѣжныхъ расходовъ для поддержанія жизни. Я ѣлъ одинъ черствый хлѣбъ, въ полномъ и буквальномъ смыслѣ слова, не могъ никуда показываться въ общество, и даже знаться съ товарищами: мнѣ не во что было порядочно одѣться; но послѣ двухгодичнаго, жестокаго искуса этого я уплатилъ сполна долги свои и вздохнулъ свободно на вольномъ свѣтѣ. Къ этому прибавлю еще, въ скобкахъ, что, упрекая не только дядю, но и себя, въ поступкѣ нашемъ, въ безпутной продажѣ семьи, -- продать которую я допустилъ только изъ крайности, между тѣмъ, какъ дядя промоталъ деньги, -- я впослѣдствіи выкупилъ ее снова, и одного изъ членовъ этого семейства ты видишь въ лицѣ моего почтеннаго Якова.
"Ты не можешь себѣ представить, съ какимъ блаженствомъ я вступилъ опять съ безукоризненною совѣстію въ общія права человѣчества, въ которыхъ для меня доселѣ было сдѣлано такое тяжкое исключеніе. Я нерѣдко бывалъ безъ сапогъ, сидѣлъ дома и сказывался больнымъ, и только подобными пожертвованіями и усиліями могъ удержать въ покоѣ своего неумолимаго заимодавца, грозившаго мнѣ черезъ каждыя двѣ почты подать на меня жалобу. Никто не зналъ моего положенія; я прослылъ не только чудакомъ, но и пьяницей, и негодяемъ, который совѣстится показаться людямъ въ глаза. На человѣка, который бѣгаетъ отъ общества, можно клеветать, какъ на мертваго -- и люди дѣлаютъ это отъ скуки и для забавы. Новый человѣкъ, особенно молодые люди, непремѣнно должны показываться въ своемъ кругу и въ обществѣ; когда ихъ сколько нибудь узнаютъ, тогда сплетни эти не такъ легко прилипаютъ и скорѣе обнаруживаются.
"Когда испытанія мои кончились, когда я снова прилично одѣлся и вдругъ сталъ вести вовсе иной родъ жизни, то это обратило на себя всеобщее вниманіе, и досужій городишко заплелъ коклюшками на всѣхъ четырехъ концахъ своихъ такія кружева, что имъ, какъ ниткѣ на клубкѣ Бабы-Яги, не было конца. Тогда только я объяснилъ дѣло откровенно своему начальству, показавъ и подписанные окончательно счеты; а кружевницамъ предоставилъ выплетать, по усмотрѣнію, самые затѣйливые городки и узоры.
"Я теперь захотѣлъ жить по-людски, думалъ, что и мнѣ можно объявить скромное притязаніе на мірскія радости; суетныя скорби были мнѣ уже извѣстны, и казалось, что имъ пришелъ конецъ, что колесо причудливой богини мчитъ меня теперь, за долготерпѣніе и твердость мою, безостановочно на высшую точку своего оборота.
"Въ одномъ изъ домовъ, съ которымъ я познакомился черезъ дядю, была дѣвушка, которая въ прежнее время вскружила мнѣ голову. Нравъ у меня, какъ ты знаешь, не слишкомъ пылкій, а потому и въ любви моей не было никакихъ неистовствъ; но зато она проникла довольно глубоко и залегла тамъ, какъ говорится, на мертвомъ якорѣ. Третій годъ уже я не видалъ этой дѣвушки и ничего объ ней не слышалъ, потому что отнюдь не хотѣлъ вмѣшаться въ судьбу ея, не будучи въ состояніи предложить ей сцосную, по всѣмъ видимымъ соображеніямъ, участь; не менѣе того, мысли мои постоянно переносились къ ней; будучи ежеминутно готовъ услышать, безъ трепета и ропота, что она стала женою другого, я, однакожь, считалъ, верхомъ блаженства тѣ мгновенія, когда позволялъ себѣ мечтать, что она можетъ быть еще свободна, можетъ быть, даже вспоминаетъ по-прежнему обо мнѣ, и можетъ быть будетъ моею!"
-- Опиши мнѣ ее, -- перебилъ Горнилина Буслаевъ: -- какова она была собой? Или тебя это растревожитъ?
-- Нѣтъ, другъ мой,-- отвѣчалъ Горнилинъ, улыбаясь: -- тогдашній Горнилинъ есть только двойникъ нынѣшняго -- это не одно и то же лицо; я смотрю на него и на тогдашнія событія точно какъ на вытверженный романъ или разсказъ.
"Описать ее... что жь тебѣ въ этомъ? Пожалуй: она была не велика ростомъ, бѣлокура, голубоглаза, очень стройна и тонка, но кругла, какъ хорошенькій ребенокъ; лицомъ она походила также на хорошенькое дитя; а живостію своего нрава и вѣчною готовностію хохотать надо всѣмъ, чѣмъ угодно было посмѣшить ее, она была чрезвычайно пріятною собесѣдницею всякаго общества. Она мгновенно оживляла, какъ волшебнымъ жезломъ, всякое собраніе, вечерокъ или домашній кружокъ; нельзя было не увлечься этою беззаботною веселостью и ребяческимъ радушіемъ. Припоминая ее теперь, я, конечно, не могу утверждать, чтобъ она была дѣвушка необыкновенная по уму или по красотѣ, -- совсѣмъ нѣтъ; но она увлекала по мѣрѣ приближенія къ ней и заставляла забывать все, кромѣ собственно себя самой. Но оставимъ это... я въ угоду тебѣ сдѣлался живописцемъ.