-- Ты меня озадачиваешь, -- сказалъ Буслаевъ.-- Еслибъ я былъ теперь расположенъ шутить, то сказалъ бы: она, вѣроятно, соглашается, но съ тѣмъ условіемъ, чтобъ ты былъ невѣстой, а она женихомъ, потому что она не дѣвица, не женщина, а мужчина!
-- Напротивъ, потому-то собственно, что она была женщина, бракъ нашъ сдѣлался невозможнымъ; и, несмотря на это, въ твоемъ предположеніи, или въ одной части его, заключается разгадка.
-- Нѣтъ, ужь не мучь же меня болѣе,-- сказалъ Буслаевъ: -- у меня голова кругомъ пошла, говори скорѣе...
-- Пожалуйте сейчасъ къ губернатору, Семенъ Ивановичъ,-- сказалъ посланный Горнилину, который въ одну минуту надѣлъ виц-мундиръ, бросилъ передъ Буслаевымъ на столъ записку и побѣжалъ.
Буслаевъ сидѣлъ и, не прикасаясь къ запискѣ, разсматривалъ ее съ большимъ вниманіемъ со всѣхъ сторонъ. Владѣя тайной, онъ мучилъ самъ себя нѣсколько времени съ большимъ наслажденіемъ, стараясь отгадать содержаніе записки. Онъ нехотя воображалъ себѣ, что записка относится къ нему, что получена имъ отъ одной извѣстной особы и должна рѣшить его участь. Вскрывъ ее, наконецъ, и пробѣжавъ глазами, онъ вскочилъ съ восклицаніемъ: "опять онъ! опять этотъ..." и опомнившись, что записка вовсе не относилась къ нему, сталъ перечитывать съ большимъ вниманіемъ слѣдующее:
"Получивъ письмо ваше, я долго не могла опомниться; но первымъ желаніемъ моимъ, когда я пришла въ себя, было покаяться передъ вами и тѣмъ... но нѣтъ, я этимъ не могу уже ни успокоить совѣсти своей, ни заслужить вашего уваженія! Все равно; вы должны знать все: годъ спустя послѣ отъѣзда вашего, одинъ человѣкъ сватался за меня; его уже нѣтъ на свѣтѣ; но черезъ него я сдѣлалась недостойною быть вашею невѣстой... Не могу писать болѣе отъ слезъ. Располагайте судьбою несчастной N. N."
-- Что же ты сдѣлалъ?-- спросилъ вдругъ забывшись Буслаевъ, оглянулся и опомнился, что друга его нѣтъ.-- Бѣдный!-- сказалъ онъ: -- такъ вотъ какія испытанія судьба на тебя положила, такъ вотъ какой крестъ досталось тебѣ нести! И ты не упалъ; ты шелъ бодро впередъ и вынесъ его, этотъ крестъ, и вынесъ вмѣстѣ съ нимъ чистую душу и доброе, благородное сердце! Ты не сѣтуешь болѣе, на людей, потому что ничего не требуешь отъ нихъ, хотя и радуешься, нашедши что-нибудь хорошее; ты живешь не внѣ себя, а внутри, въ себѣ самомъ; отъ этого ты чуждъ самолюбія, тщеславія, корысти; отъ этого ты не знаешь скуки, не знаешь мелочныхъ и суетныхъ житейскихъ бѣдъ и огорченій; ты скромно уважаешь самаго себя -- и люди не могутъ отказать тебѣ въ уваженіи... А я? что я такое? Я самъ въ себѣ не нахожу еще ничего, кромѣ растерзаннаго сердца; я ищу того, чего не достаетъ мнѣ, внѣ себя, требую всѣхъ благъ земныхъ отъ свѣта, отъ людей -- и наказываю самаго себя болѣзненнымъ, горькимъ чувствомъ, если коварный свѣтъ меня дурачитъ, или случай меня обманываетъ...
Горнилинъ воротился, сталъ противъ задумчиваго друга своего и старался разгадать его мыніи и чуства.
-- Ну, что скажешь, другъ?-- спросилъ онъ.
-- Я? и ничего, и очень много, коли дѣло пошло сегодня на загадки; но ты доскажи мнѣ сперва свое. Что же дальше?