-- Смѣю ли просить васъ на кадриль?-- сказалъ нѣсколько робко молодой человѣкъ въ адъютантскомъ мундирѣ... Тряхнувъ слегка золотистыя кудри свои, красавица подняла голову; неожиданность предложенія и легкое смущеніе видимо рисовались на лицѣ ея. Въ самомъ дѣлѣ что отвѣчать? Молодой мужчина въ черномъ фракѣ, съ которымъ она сейчасъ пошутила, пригласилъ ее, шутя или въ правду, на всѣ слѣдующіе танцы; стало быть, уже во всякомъ случаѣ на первую, послѣ этого разговора, кадриль,-- а тутъ новое приглашеніе; отказать -- какъ-то неловко, не достаетъ духу; можетъ быть, первый отвѣтилъ только шуткой на шутку... а можетъ быть, и нѣтъ? Тогда могутъ выйти непріятности, отъ которыхъ столько предостерегали ее опытныя дамы; по крайней мѣрѣ, онъ самъ объ ней Богъ вѣсть что подумаетъ... могутъ даже подумать...
Нѣсколько томительныхъ для обоихъ секундъ прошли въ этомъ быстролетномъ размышленіи, и золотистая невольно, сама не зная, что она дѣлаетъ, отвѣчала: "я уже приглашена -- извините".
И вслѣдъ затѣмъ, едва слово это вырвалось и адъютантъ, пожавъ плечами и покраснѣвъ, раскланялся, какъ ей стало досадно на необдуманный отвѣтъ свой, и жаль молодаго адъютанта, который, казалось, былъ огорченъ этимъ отказомъ:
-- Что ты это?-- спросила у нея подруга, неотходившая отъ нея весь вечеръ:-- кто же тебя пригласилъ? съ кѣмъ ты танцуешь?
-- Да развѣ онъ меня не пригласилъ на...
-- Кто онъ? когда? помилуй, Ольга! это шутка; неужто ты считаешь себя обязанною? Да развѣ такимъ образомъ приглашаютъ? Развѣ это водится? Да, или ты, можетъ быть, сама очень довольна.
-- Ахъ, не говори такъ; стало быть, я сдѣлала глупость; но когда же мнѣ было обдумывать... Право, я такъ смѣшалась: какъ же теперь это поправить? Бога ради...
Послѣ многихъ аховъ и большихъ страховъ изъ опасенія дурныхъ послѣдствій отъ этихъ запутанныхъ дипломатическихъ отношеній, дѣло развязалось благополучно; братъ подруги Ольгиной, чрезъ посредство сестры, выручилъ преступницу, принявъ все на себя и протанцовавъ съ нею кадриль; потомъ явились вдругъ, какъ двѣ стрѣлы, пущенныя съ одной тетивы, два кавалера въ черныхъ фракахъ, похожихъ другъ на друга какъ подобранная пара листковъ съ одного дерева; они оспоривали другъ у друга счастіе танцовать съ Ольгой, и одинъ изъ нихъ сказалъ: "не уступлю никому, я былъ первый, я въ рукѣ, я давно уже приглашалъ васъ"... Музыка грянула, и Ольга, тряхнувъ, по милой привычкѣ своей, слегка золотистыми кудрями, подала ему руку; тутъ послѣдовало, во время танца, какое-то объясненіе, которое показывало, что она бѣдненькая, не могла уже выбиться изъ подъ нравственнаго вліянія своего черноокаго кавалера. Потомъ уже дошла, наконецъ, очередь до свѣтлорусаго адъютанта, который скромно и прилично, но настойчиво подстерегалъ своей очереди; и тутъ, наоборотъ, перевѣсъ нравственнаго вліянія явнымъ образомъ былъ не на сторонѣ силы, какъ во время танца съ черноокимъ, а на сторонѣ изящества, олицетвореннаго въ Ольгѣ.
Еще часъ -- и этотъ хаосъ мелкихъ разсчетовъ, видовъ, страстей и страстишекъ -- чистыхъ, непорочныхъ желаній, насущныхъ помышленій, вліяній и помышленій всякаго рода, исчезъ и разнесся по всѣмъ концамъ города. Зала собранія затихла, окна ея потемнѣли... но участники и участницы развезли по обителямъ своимъ богатый запасъ, пищу для ума и сердца, на цѣлую недѣлю; можетъ быть, иной или иная на цѣлый вѣкъ. Не скоро размотается этотъ клубокъ мыслей, чувствъ, столкновеній, сродства, взаимныхъ приключеній и размолвокъ, брошенныхъ тутъ и тамъ невзначай замѣчаній, таинственныхъ намековъ, вопросовъ и загадокъ -- то очень простыхъ, но тѣмъ не менѣе полновѣсныхъ, то опять такихъ, двусмысленныхъ, иносказательныхъ, а потому и весьма важныхъ... Впечатлѣнія, остатки думъ и чувствъ и самыя послѣдствія ихъ были неодинанаковы: одному грезилось во всю ночь самая глупая карта изъ цѣлой колоды, какъ онъ выражался, чухонское окно, четверка пикъ, которая убила его франковку и этимъ испортила всю игру; на другомъ лежалъ, настоящимъ стеганымъ тюфякомъ, какой-то толстый, пестрый господинъ, въ синихъ наплечникахъ и аломъ кушакѣ, съ рѣзной или долбленой рожей -- и это былъ бубновый король, который душилъ соннаго какъ домовой. Третій слышалъ музыку сферъ, подымался, леталъ въ огромной залѣ собранія, но толкался головою въ потолокъ и не могъ выбиться на просторъ; четвертый падалъ стремглавъ съ какой-то страшной крутизны, и вздрагивая просыпался, храбрился на яву и не могъ понять, чего онъ труситъ во снѣ; пятый, напротивъ, побѣждалъ всѣхъ противниковъ своихъ однимъ махомъ руки во снѣ, и, просыпаясь, думалъ: какъ бы это хорошо, еслибъ такъ было и наяву! Была и такая бѣдняжка, которая плакала во снѣ, громко всхлипывая: ей казалось, будто какое-то сатанинское созданіе держало ее въ когтяхъ своихъ и смотрѣло на нее жадными глазами, налившимися кровью.
Да, жизнь наша, раздѣленная сномъ и бдѣніемъ на двѣ части, представляетъ въ двухъ частяхъ этихъ двѣ отдѣльныя жизни. Одна изъ нихъ остается въ памяти нашей, и въ ней-то собственно заключается все наше земное бытіе; другая, безсознательная, существующая, однакожь, не менѣе того сама по себѣ и отдѣльно -- проходитъ, не оставляя ни памяти, ни слѣда. Но можетъ ли она быть безъ всякаго значенія, смысла и связи? А въ чемъ значеніе это состоитъ, когда и гдѣ оно для насъ объяснится?..