(Письмо князю В. Ф. Одоевскому).

Вы хотели знать, любезный друг, каким образом я убедился в действительности гомеопатической медицины и признал, вопреки прежнему мнению моему, основательность этой школы -- охотно расскажу Вам это во всей подробности; напечатайте, если хотите, письмо мое; я обязан отчетом этим и свету -- по крайней мере тем, которые читали то, что писал я прежде против гомеопатии.

Все науки, все отрасли учености составляют какую-то смесь неточностей и правды, несомненных истин и догадок, тонких, глубокомысленных умозрений и грубых, иногда довольно забавных ошибок -- обстоятельство, крайне неблагоприятное, но неизменяемое: где только человек действует умом, соображает и заключает, там ошибки и погрешности неизбежны; это понятно. Но каким образом явления, подлежащие проверке пяти чувств, могут быть опровергаемы одной школой, как безусловно ложные, между тем, как другая школа признает их видимой, неоспоримой истиной? Это, coгласитесь, более нежели странно и непонятно, это непростительно. Чему верить в науке, если и самый опыт не может служить руководителем нашим, если нет пробного оселка ни на что, между тем, как здравый смысл, рассудок нам говорит, что дело подлежит опыту, чувствам, только один опыт и чувства эти могут решить недоумение? Неужели мне слепо верить словам и не добиваться того, чтобы ощупать вещь и дело пальцами, глазами, ухом, если дело это подлежит проверке чувств моих? Неужели ссылаться всегда только на то, что, что говорили и испытали другие, а самому сидеть, сложа руки? Извините и не осудите: я знаю, что Вы вовсе не этого мнения, но само дело повело меня невольно на этот вопрос -- дело, о котором ученые и неученые всей Европы спорят уже более четверти века, а воля Ваша, ларчик отпирается очень просто -- стоит только приняться за дело и испытать его самому. Опыт, несомненный и неоспоримый опыт, решит спор; и непростительно, непонятно, непостижимо, как можно спорить и торговаться о явлении, которое подлежит нашим чувствам. В особенности это обязанность каждого добросовестного и благомыслящего врача. Тридцатилетнему практику, заслуженному ветерану, можно сказать, не уронив достоинства своего: "Я уже стар, век свой отжил, и меня на новую науку не станет; я держусь того, что знаю, чем успевал тридцать лет -- пусть дети мои принимаются за указку, это их обязанность". Но молодым собратьям моим, которые только что собираются пожить на свете и обрекли себя на пользу и на спасение страждущих, и, воля Ваша, непростительно коснеть в колее своей, довольствуясь общей отговоркой: "Это вздор и не стоит никакого внимания". Нет, господа, прежде испытайте, добросовестно, основательно, и потом говорите -- тогда вы гласны.

О гомеопатии говорено и писано очень много -- по мнению некоторых слишком много, по мнению других слишком мало. Держитесь того или другого мнения, как вам угодно, но вы должны будете сознаться, что дело до сей поры еще не решено; следовательно, о нем потолковать можно, особенно, если сообразить важность предмета -- быть гомеопатом или не быть. Больно и жалко видеть, как переливают из пустого в порожнее, спорят наобум, догадываются, предполагают и заключают, где обязанность каждого честного врача исследовать и убедиться опытом: ложь это или правда? Дело слишком важно, господа: его нельзя оставить без внимания; люди жаждут развязки от нас, и имеют полное право требовать ее. А мы дразним друг друга, ссоримся и миримся, принимаем или отвергаем то или другое учение, признаем и превозносим то, с которым сблизили нас случай и обстоятельства, презираем другое, отвечаем любопытным: это вздор, вымысел или обман, а между тем вопрошающий нисколько не удовлетворен, потому что он слышит от другой стороны почти то же, и слышит еще об опытах, подтвержденных и засвидетельствованных людьми, заслуживающим ничуть не меньшего доверия, как и самодовольные отразители; слышит и видит, что люди, которым мы до времени и до причины вовсе не вправе отказывать в доверенности, называют нас жалкими коновалами, а свое учение превозносят как небывалое, единственное в своем роде открытие! Помилуйте, господа, кому же верить? О, если вы не испытали этого сами, то вы не знаете, как тяжело и грустно избирать больному и приближенным его между этими двумя крайностями: два умных, искусных и обожаемых в своем кругу врачей не могут сойтись для обоюдного совещания у изголовья умирающего, потому что они друг друга не ценят, не понимают, а называют каждый один другого невеждой или обманщиком! Не грустно ли это? А чья вина тех? Тех, которые упорно и настойчиво уклоняется от опыта. Почти все гомеопаты были некогда аллопатами, учились, по крайней мере, гиппократовой медицине, но ни один аллопат не был гомеопатом.

Обращаюсь ко всем почтенным собратьям своим: неужели чувство собственного достоинства не восстанет в каждом из нас против этого недостойного поругания науки и искусства и самого священного знания? Решите дело; изобличите обманщиков, или признайте истину их учения; один человек не в состоянии это сделать, но общие силы, союз ученых, благомыслящих и заслуживающих общего доверия людей -- например, Санкт-Петербургское Общество русских врачей -- могли бы сделать это и соорудили бы себе этим в бытоописании врачебной науки и в заслугах человечеству несокрушаемый и вечный памятник.

Разберем дело и определим, что именно требуется на первый случай решить. В чем именно состоит главнейший, основной вопрос?

Гомеопатическое учение отличается от аллопатического двумя основными положениями своими, составляющими краеугольный камень целого здания:

1) употреблением средств подобно действующих, производящих в здоровом теле болезнь, сходную с исцеляемой, и

2) употреблением средств этих в бесконечно-малых приемах, изготовляемых посредством перетирания или перебалтывания.

Оставим теперь все побочные и окольные обстоятельства, обратимся к этому двоякому началу учения и постараемся исследовать его поближе.