Действительно ли гомеопаты употребляют средства сообразно с естественными их целебными силами? Это вопрос сложный, обширный, на который могут отвечать грядущие только поколения, основываясь на долговременных опытах. Но заключают ли в себе бесконечно растертые и разжиженные снадобья эту какую-либо силу, могут ли они быть причиной какого-либо влияния и изменения в человеческом теле -- вот сущность того, в чем заключается основной вопрос о годности или негодности гомеопатии; вопрос, привлекающий на себя общее внимание врачей и неврачей, больных и здоровых, и вот вопрос, который нетрудно, казалось бы, разрешить, потому что десять, а много двадцать опытов, которые можно было бы произвести в двадцать дней, которые можно произвести в несколько дней, необходимо должны решить недоумение наше и вместе с тем определить истину или ложность, основательность или пустословие учения гомеопатов.

В этом одном основном, согласитесь, довольно простом вопросе -- оказывают ли бесконечно мaлые приемы лекарственных средств, изготовленных по предписанию гомеопатов, оказывают ли они какое-либо действие и влияние на состав живого человеческого тела? В одном вопросе этом заключается весь спор, все недоумения наши, ибо если порошки гомеопатов никакого действия произвести не в состоянии, кроме действия простого сахарного или крахмального порошка, то учение разрушается само собой и не заслуживает никакого внимания; тогда уже нам нет никакой нужды до прочих начал его, потому что все учение играет мечтой, вымыслом. Если же в этих бесконечно малых частицах заключается лекарственная сила, то она может быть применена к исцелению, обращена в силу целебную -- и самое исцеление недугов посредством ее возможно, сбыточно, и школа Ганемана основала учение свое на новом, доселе неизвестном явлении природы, которое и заслуживает в этом случае полное наше внимание. Следует ли тогда предпочесть учение Ганемана старому испытанному учению Гиппократа и последователей его -- это вовсе иной и здесь, по крайней мере на первый случай, посторонний вопрос. Если гомеопат и аллопат сойдутся только до того, что будут взаимно доверять друг другу, если не станут называть себя взаимно обманщиками, невеждами, тогда пусть каждый из них следует тому учению, которое, по убеждению его, преимущественнее другого, так точно, как и ныне очень нередко врачи одной и той же аллопатической школы дают в одной и той же болезни различные средства, каждый в той уверенности, что достигнул своим путем одной и той же цели. Но тогда уже они, гомеопат и аллопат, не станут бесчестить звания своего, не будут называть друг друга пройдохами, гаерами, обманщиками, а подадут один другому руку братской помощи, и каждому воздастся свое. Итак, если решим положительно, заключается ли в гомеопатических приемах какая-либо лекарственная сила, или нет, то этим самым решим несомненно и судьбу этого учения, определим, быть ему или не быть. Если мне скажут на это, что гомеопатическое учение, принятое в строгом значении слова, то есть пользование помощью сходно действующих (с болезнью) снадобий может быть допущено и независимо от бесконечно малых приемов, то я буду отвечать, что это вовсе иное и некоторым образом постороннее дело, и самый строгий аллопат действует, может статься, в этом смысле гомеопатически; я говорю только о действительности средств, изготовленных принятым у гомеопатов способом, и говорю, что сущность спора относится только до этих бесконечно малых приемов.

Странно и непостижимо, каким образом вовсе ложное учение, основанное на обмане, могло распространиться в такой степени, как распространилось ныне учение Ганемана! Непостижимо, как тысячи, миллионы всех людей, всех званий и сословий, а в этом числе и люди образованные, ученые, не одна чернь, могли бы утверждать положительно и с совершенной уверенностью, что испытали на себе силу и влияние этого средства, если бы сила эта была мнимая, вовсе не существующая! Согласитесь, что это было бы явление крайне странное и вовсе не утешительное. Чему верить, к кому и к чему иметь доверие, если ложь и обман, в соединении с ошибками и заблуждением, являются перед нами с этим медным лбом, со всеми признаками и приметами правды, со всеми законными доказательствами на неопровержимую истину? Мне скажут: "Да мало ли суеверий разлилось в народе, и народ верует в них слепо, упорно; разве это доказательство их истины?". На это я отвечу, что здесь уже речь идет вовсе не о толпе, не о черни; образованные, умные, здравомыслящие люди сотнями, тысячами признают основательность учения Ганемана, причем все-таки прошу заметить, что учение это не раскол, в котором фанатики легко могут блуждать, и не толк философический; нет, это дело осязаемое, познаваемое пятью чувствами. Если же мы, не исследовав дела, не доказав ничего, назовем этих людей поголовно шутами и чудаками, обманщиками и обманутыми, то согласитесь, они имеют полное право отвечать нам так же, и дело опять кончится одной перебранкой и вперед не продвинется ни на шаг, ни на шеляг. Сверх того, позвольте мне заметить еще мимоходом, и то: почти все народные поверья имеют некоторым основанием истину. Иногда, правда, довольно трудно доискаться корня и начала, так поверья эти искажены и переиначены, но искра истины таится в них почти всегда. Так, например, я не призадумаюсь высказать перед Вами и перед целым светом, что всеобщее суеверие о сглажении, о порче от сглаза, не сказка, не басня, а быль -- явление, основанное на естественных законах природы. Не распространяясь об этом, скажу только во избежание недоумений, что поверье это ныне по безусловной всеобщности своей обратилось в смешную сказку, но не подлежит сомнению, что есть люди, коих магнетическая сила глаз сильно влияет на человека слабейшего, и в особенности на ребенка. Поэтому, возвратившись к гомеопатии нашей, скажем положительно, что здесь позволено благоразумному, добросовестному, благомыслящему человеку только сомневаться; дело по себе весьма невероятно, а изнасиловать убеждение свое, верить вопреки убеждению -- невозможно. Итак, сомневаться, доколе неоспоримое убеждение доказательство нас не убедит, а неоспоримое доказательство это и есть собственный опыт под руководством хорошего гомеопатического врача.

Позвольте же мне начать здесь с себя, не потому, что я в споре этом указал более другого, но потому, что я сам себе ближе, могу говорить о себе подробнее, отчетливее, утвердительнее, нежели о каком бы то ни было постороннем лице, потому что здесь нам дорог только собственный опыт.

Я обучался в Дерптском университете. Там в мое время говорили о гомеопатии, как говорят обыкновенно о проказах Картуша. Мне и в голову не приходило спорить или даже сомневаться; я слепо верил бесконечно уважаемым мной и поныне наставникам, и мне казалось горько и больно, что такой дерзкий обман мог найти столько последователей и поборников. Но мне случилось однажды увидеть своими глазами, что жаба (angina tonsillarum) была излечена совершенно, в течение нескольких часов, одним гомеопатическим приемом. Наблюдение это крайне меня поразило. Но утро вечера мудренее. Переспав ночь, я устыдился легковерия своего и старался сам себя убедить, что это или обман, или ошибка в наблюдении с моей стороны, или случайность. Но каково было мое изумление, когда один из самых основательных, положительных и осторожных ученых наших, а именно г. профессор Замен, заметил однажды в клинике мимоходом, что несмотря на все недостатки гомеопатического лечения, действенность бесконечно утонченных снадобий не подлежит в иных случаях никакому сомнению, и присовокупил еще, со свойственной ему убедительной сухостью, не терпящей никакой лжи, что он сам испытал неоднократно действие этих средств. Это было сказано человеком, к которому я питал бесконечное доверие. Я не спал почти всю ночь: так работало во мне сомнение, недоумение и жажда познать истину. Но вскоре здравый рассудок взял верх: я привел себе на память все доказательства ничтожности бесконечно растертых и разжиженных снадобий; я старался не думать более об этом диве дивном, чуде чудном, от которого у мыслящего человека должна вскружиться голова и ум может зайти за разум. Короче, удобнее и сообразнее со здравым смыслом было не верить, и я не верил.

Вслед за тем, вступив на поприще службы, слышал, видел и читал я одни только жалобы на обман и наглую ложь гомеопатов. Военная жизнь и походы удалили меня от способов познать и испытать дело это основательно. Я не имел случая coйтись ни с одним порядочным, знающим, совестным гомеопатом; я сходился с одним или с двумя такими, какие есть и аллопаты, и которые, если не грешу, позволяли себе шарлатанить. Они в числе выздоровевших от холеры показывали таких, которые в другой были болезни. Это вовсе отбило и веру, и yважение мое к этой школе: негодование мое возрастало и усиливалось, и я ocтрил над гомеопатами, где и как случалось, полагая, что подобная галиматья и небывальщина достойны одного только посмеяния. Наконец, сошелся я, после долгой разлуки, с человеком мне очень близким и несказанно многоуважаемым: достоинства его оценены уже ныне всей столицей. Признаюсь, мне льстило, что мы сошлись с ним во мнениях о гомеопатии и в выводе из мнимых опытов наших. Я не призадумавшись принял предложение его осмеять школу эту по достоинству ее в глазах всех благомыслящих людей, выставить ее во всей наготе ничтожества, предостеречь легковерных и опозорить обманщиков. Следствием этого была составленная нами выдержка из книжки Симона, статья, напечатанная в 1833 году в "Сыне Отечества". Статья эта доказывает, что я без предубеждения приступил впоследствии к опытам в пользу гомеопатии. Написав и напечатав подобную статью, право, нелегко решиться даже на новые опыты, и еще труднее убедиться в несправедливости своей и покаяться, признать всенародно вину свою... Eй-eй, никому не придет на ум клеветать подобным образом на свою голову, и легче, в десять раз легче и благоразумнее, но, конечно не честнее, было бы остаться упорно при своем, или, по крайней мере молчать, сказав: спорь и pеши, кому охота; я свое сделал и теперь в стороне!

В таком положении было дело это, когда, наконец, судьба свела меня с человеком [ Это был покойный сочинитель "Монастырки", коего ум и сердце требовали веры и глубокого убеждения. ( Речь идет об Алексее Перовском, 1787--1836, русском писателе, писавшем под псевдонимом Антоний Погорельский. -- А.К.)], который держался учения гомеопатов с такой твердой, непоколебимой уверенностью, что после долгих прений (которые всегда оканчивались с моей стороны тем, что я клялся не верить, потому что не могу, покуда не убедят меня собственные мои чувства), я просил и требовал опыта над самим собой, и опыт был сделан, и не один, а столько, сколько нужно было для совершенного убеждения, для устранения всякого сомнения о случайности постороннего влияния. Подробности опытов этих рассказал я уже в другом месте [" Северная пчела", 1834 и 1835 гг. ], и не стану их Вам повторять.

Теперь я осмелюсь спросить, что мне оставалось делать, верить ли, или не верить, когда я многократно испытал, на себе самом и на других действие дециллионных долей, держаться ли теории умозрения, которое говорило мне тогда и говорит теперь, что все это вздор и быть не может, или верить опыту, тому ощущению, которое напоминало мне ежеминутно о перемене, произошедшей в состоянии здоровья моего? Прикажете ли, несмотря на все личные для меня невыгоды, признаться откровенно, что верю, неохотно, принужденно, но верю поневоле, или нагло запираться и подымать по-прежнему дело на смех, вопреки совести и собственного убеждения? Я знаю по опыту, что нелегко отступиться от слова, за которое по крайнему разумению и убеждению стоял горой; нелегко принять и отстаивать другое, которое там называл доселе исчадием сумасбродства или обмана. Насмешки, толки и пересуды -- все это может устранить и застращать даже и честного, благомыслящего человека. На тебя будут указывать, как на какого-то переметчика; немногие тебя поймут, немногие из немногих поверят чистоте твоих действительных намерений; станут искать скрытых причин и пружин, побудивших тебя отщетиться, отложиться -- словом, я сам вижу, что гораздо выгоднее, спокойнее и безопаснее было бы остаться при старом мнении своем, предоставить спор ретивым охотникам, притаиться в тени и отдать дело на власть судьбы.

Я испытал на себе два средства: древесный уголь и поваренную соль, то и другое в гомеопатических приемах. Я испытывал средства эти несколько раз, получал порошки за печатью и запечатанную же записку, в коей под номером показано было, что заключалось в порошке. Я записывал припадки впоследствие приема, и потом уже распечатывал записку, и ни разу чувства мои меня не обманули: ни одного разу пустой сахарный порошок не оказывал на меня действия, если я не принимал его непосредственно за лекарственным порошком; ни разу припадки от различных средств не были одинаковы или от одного и того же средства различны. То же нашел я, делая опыты над другими. Само собой разумеется, что опыты эти должны быть сделаны со всей строгостью, отчетливостью и добросовестностью под руководством гомеопатического врача, и что нельзя удовольствоваться одним или двумя опытами, но исследовать дело с терпением и постоянством.

Неверующие скажут мне на это как обыкновенно: ты ошибался, тебя обманывали, или ты обманывал сам себя. Это, конечно, ответ самый коpoткий и самый естественный. Если мне кто-нибудь рассказывает вещь или дело, которое считаю бессмысленным, и говорит при этом: "Я сам видел, сам испытал", тогда мне остается только отвечать ему: или ты лжешь, или ты плутуешь и ошибаешься.