Прошу не принимать слов моих в таком смысле, будто я гоню грамоту; нет, я хочу только убедить вас, что грамота не есть просвещение, а относится к одному внешнему образованию, и потому не может быть сущностию забот наших для образования простолюдина. Придавать лоск прежде отделки вещи нельзя, разве для того только, чтобы обмануть наружным видом её. Слово грамотей уже нередко слышится в бранном смысле, как равносильное плуту, даже мошеннику, и в этом случае именно подразумевается, что грамотность у этого человека заняла место совести.
Два простых безграмотных мужика пришли ко мне на днях судиться; один насчитывает долг, другой отрекается. Сколько я не бился, но многолетние счёты их были так запутаны, что нельзя было сделать никакого верного расчёта, и должник, сознавая одну часть долга, от другой упорно отпирался. Коли так, то пусть он отбожится, сказал, наконец, проситель, и Бог с ним; забоженные деньги на его совести будут; прикажите ему, вот хоть сейчас при вашей милости, помолиться со мною перед образом, да пусть после побожится, что не должен, и Бог с ним.
Ответчик с большою уверенностью продолжал убеждать нас, что он прав; по-видимому он и сам этому верил, но от молитвенной божбы отказался и принял на себя долг, сказав: так пусть лучше деньги на его совести будут, чем на моей; он неправедным добром не разживётся.
Очевидно, что здесь должника вразумила богобоязненность и совесть; будь дело на бумаге, на письме, мужик стал бы указывать на одно это и устранил бы всякое вмешательство совести. Законное право заняло бы место правды.
На большом селе был базар. Зажиточный мужик заботливо выпроводил со двора своего воз в продажу, надавал сыну много наставлений, чтобы не продешевил, а сам без всякого дела остался у ворот своих и с беспокойством посматривал издали на кипевшую народом площадь. Один из соседей поглядывал на него искоса и, занося руку в затылок, лукаво ухмылялся.
-- Отчего же он сам не идёт на базар? -- спросил я, догадываясь по всем приёмам этим, что тут что-нибудь да кроется. -- Ему нельзя идти. -- Отчего нельзя? -- Да так нельзя, согнали; с него шапку сымают. -- Кто? -- Да мир, люди. -- За что же? -- Вишь, больно ославился, всё заедает чужое; сколько было чужих денег на нём, все забожил, добрых людей обидел, и прав. -- А шапку ту как сняли? -- Известно, миряне; после этого дела, что забожил деньги, он и выехал было опять торговать; тут все на него, что стая на волка; он и туда и сюда, не знает куда повёртываться, а народ и сыми с него шапку, да и кинь в толпу; что смеху, что крику было, весь базар всколыхался! Шапка-то пошла гулять мячом на весь базар, а хозяину её пришлось хоть в мать сыру землю лечь, да глыбой укрыться; стыднёшенько, и глаз показать нельзя. Так и согнали, и ходу не дают, нельзя и в люди казаться, не то что на базар.
А случалось ли вам когда-нибудь видеть, как веритель, взяв в руки нож и бирку неплательщика, сурово грозит ему: "Эй срежу, вот ей, ей, срежу", и как отчаянный должник кланяется в пояс и, сознавая вину свою, упрашивает заимодавца потерпеть на нём, приговаривая: "Бог не без милости, отдам, не душа лжёт, мошна", а я видел это своими глазами в одной из низовых Уральских станиц. Коли безнадёжный долг срезан с бирки, то его уже нет; но должник обесчещен на век, не хуже того, с которого сняли шапку; срезанную бирку с такого-то кажут на весь мир, и делу конец. Это мирская опала, от которой и бессовестный сохнет. Один такой бедняк, не зная, чем умилостивить или остановить грозившего срезкой заимодавца, побожился наконец в отчаянии, что если де срежешь, то принесу тебе сухую беду во двор, удавлюсь на твоих воротах; тогда отвечай Богу и ведайся с судом.
Большинство так называемых ревнителей образованности и просвещения -- все мы к нему стремимся, но может быть различными путями, или не совсем одинаково его понимаем -- назовут такую народную расправу варварством, которое основано на невежестве, безграмотстве, а потому потребуют безусловно, чтобы она была заменена порядком письменным и судебным. Не отвергая столь же безусловно вашего порядка, я однако же попрошу вас вникнуть наперёд поближе в наше домашнее дело: вместе с письменным порядком неминуемо является наклонность к сутяжничеству, потому что, устанавливая порядок этот, вы сами даёте людям новые обрядливые правила и говорите: а кто, с той либо с другой стороны, не исполнит этих обрядов, тот лишается прав своих; этим самым вы конечно как бы вызываете спорящих пользоваться промахами противника в несоблюдении обрядов, заглушая голос совести. Не забудьте, что при необходимости прибегать в спорах этих не к решению здравого ума и правды, а к помощи законников, также неминуемо являются добрые советы их, наставления и подстрекательства к тяжбам бессовестным, промышленным. Итак, изводя народный исконный обычай, вы должны остеречься, чтобы не заменить его, по неуместной переимчивости своей, одним только призраком порядка; чтобы не поставить на место совести, стыда и страха прежнего порядка, какие-нибудь нескончаемые обряды и бумажное производство, ничего не обеспечивающего, а потому и ведущее к растлению нравственности и к разрушению всякой торговой доверенности. Вы конечно позаботитесь, не увлекаясь отвлечённостью науки, умозрением и слепым подражанием, дать, вместо старого, что-либо не только новое, но и лучшее; вы сообразите силы и средства свои, степень нравственной надёжности людей, коим новый порядок вверяется, вековые обычаи, свойства, наклонности народа и сбыточные последствия нововведения; словом, вы станете вытеснять старое, не потому что оно старо, а потому что оно дурно, и что есть средства установить лучшее на прочном основании.
Мы начали с грамоты; захватим по пути ещё пример, кажется, довольно резкий и убедительный. Как вам нравится наша грамматика, и в особенности наше учение о глаголах, пригнанное на западную колодку? Откуда взялись наши виды и залоги, и вообще всё ненужное и несвойственное русскому языку, между тем как всё существенное не разгадано и упущено, будто его не бывало? Прочитайте, что писали о глаголах наших Грот, Аксаков, Буслаев и другие; сличите это с нашими школьными грамматиками, и вы призадумаетесь; а если взглянете в Академический словарь, то раздумье ваше ещё увеличится. Там вы найдёте следующие действительные глаголы: аплодировать, кому; благовестить, в колокола; благоприятствовать, кому, в чём; боронить (претить); бросать (камнем в кого); намекать, кому, о чём; намучнить (напылить мукою); напоминать, кому, о чём; напылить; настаивать, на чём (настоятельно требовать); наседать (пыль насела на стены -- пример из словаря же); натреснуть (стакан натреснул -- пример из словаря); находить (к нему много нашло гостей -- тоже); наюлить (объяснено: поюлить много); не дослышать (быть тугоухим); наровить и пр. зато вы найдёте там же вот какие возвратные глаголы: божиться, беситься, вдаваться (с примером: дом вдался в сад), навеселиться, навраться, нагнаиваться, намучиться, наплескаться, наслушиватъся, начитаться, нашалиться и пр. Из немногих примеров этих видно, что я заглянул теперь только в две буквы Словаря и что мог бы набрать таких примеров сотни и доказать, из самых объяснений в Словаре, что это не обмолвки, а что так наша печь печёт. У всех грамматиков наши глаголы отбиваются от рук; не мудрено, что и в словарях, в этом отношении, господствует неразрушимая путаница. Она объясняется только тем, что у нас грамматики нет, а принятое в европейских языках распределение глаголов, насилуя их, не может однако же подчинить своему произволу.
В некоторых грамматиках наших упоминается, что иные глаголы принадлежат к двум залогам. К двум и к трём можно отнести едва ли не большую половину их, но один и тот же глагол русский может принадлежать к пяти залогам; какая же это грамматика и к чему ведёт такое распределение?