ЛЮБЕЗНЫМЪ БРАТЬЯМЪ МОИМЪ НА ЭТОМЪ СВѢТѢ И НА ТОМЪ, КАРЛУ, ЛЬВУ и ПАВЛУ.
Везетъ счастье безтолковое, везетъ хитрость пронырливая людская и всякая кривая неправда, везетъ часомъ и просто дурь нагольная, глупость простоволосая! И на что же, скажите, придумали люди умъ да разумъ, и придираются, доискиваются совѣсти, какъ бывало Соломонида, кума моя, поскребышковъ изъ квашни порожней, и докучаютъ и себѣ, и людямъ? По нашему: день прошелъ, такъ и спать пошелъ; день разсвѣлъ, -- всталъ да поѣлъ; а кто поспоритъ со мной, станетъ поперечить, тому скажу я сказку про нѣкоего православнаго, покойнаго мужичка и про сына его, про Емелю дурачка; а кума придакнетъ, скажетъ: и вѣстимо, родимый, отъ ума лишняго и чернокнижество родилось; а совѣстный, примолвитъ сватъ Демьянъ, и изъ-за сытнаго стола голодный встаетъ!
Стояла, на рѣкѣ судоходной, слобода; въ слободѣ той жилъ старикъ и при немъ три сына: двое умныхъ, а третій дуракъ. Умныхъ не станемъ мы называть по имени; умниковъ на бѣломъ свѣтѣ много, всѣхъ не докличешься, не дозовешься; а дурака звали Емелею, Емелею дуракомъ. Старикъ умныхъ двухъ сыновей своихъ оженилъ, а Емелѣ наказалъ оставаться холостымъ, покуда развѣ не проглянетъ душою, не поумнѣетъ. "Пусть будетъ бѣда," говаривалъ старикъ: "не было бы грѣха, чтобы не было, чего добраго, его масти приплоду!" А когда наконецъ старикъ тотъ задумалъ умирать, то раздѣлилъ всѣ пожитки свои и скотину на двѣ равныя части, умнымъ сыновьямъ своимъ, и оставилъ, кромѣ того, всѣмъ тремъ, и Емелѣ то же, по сту рублевъ; а самъ, преставившись, вознесся душею въ вѣчность. Сыновья умные поплакали, дуракъ голову почесалъ, а потомъ похоронили они отца своего, съобща, честно и порядочно, со всѣми должными обрядами.
Братья умники, потолковавъ между собою вдвоемъ, сказали дураку: "Послушай, Емеля, отдай ты намъ деньги твои, сто рублевъ, мы пойдемъ съ братомъ въ городъ торговать; а когда, по благословенію въ Бозѣ почившаго отца и родителя нашего, приторгуемъ великіе барыши, то купимъ тебѣ красный кафтанъ, красную шапку и красные сапоги! А ты, тѣмъ часомъ, сиди дома, оставайся хозяиномъ, да слушайся невѣстокъ своихъ и дѣлай все, что они тебѣ велятъ!"
Емеля, которому страхъ хотѣлось пройтись по слободѣ въ красномъ кафтанѣ, красной шапкѣ и красныхъ сапогахъ, деньги отдалъ братьямъ, и охотно на все согласился. И такъ, братья поѣхали, а онъ остался съ невѣстками. Емеля весь Божій день лежалъ на полатяхъ, либо на печи, и только посуливъ ему луку, да толокна съ квасомъ-- до чего онъ былъ страстный охотникъ и ѣдокъ за семерыхъ, -- могли допроситься невѣстки, чтобъ онъ пособилъ имъ по хозяйству.
--"Поди, Емеля дурачокъ," сказали они ему однажды: "принеси-ка воды!" А дѣло было зимою, и стужа православная! -"А вы что?" отвѣчалъ Емеля. -- "Какъ, что?" сказали невѣстки: "наше дѣло бабье; ты знаешь, что кошка съ бабой всегда въ избѣ, а мужикъ да собака завсегда на дворѣ; тебѣ не слѣдъ въ избѣ, на печи, валяться! Видишь какой морозъ на дворѣ, тутъ не только бабѣ, и мужику впору выйти; а мы тебѣ луку да толокна съ квасомъ припасемъ; а если не пойдешь, такъ скажемъ мужьямъ нашимъ; они тебѣ тогда не справятъ ни красной шапки, ни краснаго кафтана, ни красныхъ сапоговъ."-- Услышавъ такія лестныя и убѣдительныя рѣчи, слѣзъ Емеля съ печи, одѣлся, обулся, взялъ ведра, топоръ и пошелъ по воду. Пришедъ на рѣку, прорубилъ онъ пролубъ сажени въ двѣ и примѣрялъ топорищемъ по коромыслу, не тѣсно ли будетъ въ оба ведра воды зачерпнуть? Наконецъ сладилъ, воды набралъ, ведра поставилъ на ледъ и глядѣлъ, почесывая голову, въ полынью свою. Вдругъ въ ней всплыла большая щука. Щука въ полыньѣ, умному, въ руки не дается, а Емеля, съ дуру, засучилъ рукавъ, присѣлъ, запустилъ руку въ полынью и -- вытащилъ щуку! -- "Начто ты меня поймалъ?" спросила щука, когда Емеля сталъ сажать ее за пазуху. -- "Какъ, начто!" отвѣчалъ Емеля: "отдамъ тебя невѣсткамъ, такъ онѣ сварятъ тебя, а я тихонько унесу да съѣмъ, да закушу толокномъ съ квасомъ, да лукомъ! Ты, чай, не знаешь, что у меня будетъ ныньче лукъ и толокно?" -- "Знаю," отвѣчала щука: "а начто же тебѣ меня, когда у тебя будетъ и лукъ, и толокно?" -- "Толокно толокномъ," отвѣчалъ дуракъ: "и лукъ лукомъ, и квасъ квасомъ, а ты таки поди въ корчагу!" -- "Пусти меня," просилась щука: "я за это исполню всякое и любое твое желаніе!" -- Это не худо, подумалъ дуракъ. -- Да дѣло въ томъ: жилъ-былъ мужикъ въ бѣдѣ крутой и посулилъ всѣмъ угодникамъ, по обѣту, поставить по гривенной свѣчѣ -- а когда выпутался обѣщанникъ нашъ, такъ говоритъ: не дамъ; подите, ищите на мнѣ! такъ и я отпущу тебя тогда, когда ты мнѣ сперва службу отслужишь, не прежде; когда рожь, тогда и мѣра! -- "Положи же меня опять," отозвалась щука: "на самый край полыньи, чтобы я по крайней мѣрѣ могла доставать носомъ воду и въ жабры выпускать ее, а самъ поди на берегъ, оглянись на всѣ четыре стороны и, если увидишь галку бѣлохвостую, то подойди потихоньку и поймай ее такъ же искусно, какъ ты поймалъ меня; посади ее за пазуху и скажи: по щучьему велѣнью, по моему прошенью, перекинься галка двуногая, бѣлохвостая, въ чертёнка двурогаго, чернохвостаго; а что дальше будетъ, самъ увидишь; но меня въ пролубъ посадить не позабудь; если же я усну на льду, такъ тебѣ худо будетъ!"
Емеля вышелъ на берегъ, оглянулся и увидѣлъ на землѣ чернилицу, въ которой стояло бѣлое перо и отъ вѣтра повертывалось. Земскій исправникъ, пріѣхавшій въ слободу на слѣдствіе, по доносу, который былъ имъ отысканъ и узнанъ въ печатномъ предсказаніи Мартына Задеки, гдѣ сказано, что въ Россіи скрываются еще великія сокровища,-Земскій исправникъ этотъ привезъ, для слѣдственнаго дѣла, изъ уѣзднаго города чернилицу, далъ ее подержать писарю волостному, а тотъ, ознобивъ съ нею руки, поставилъ ее на снѣгъ, а самъ дулъ въ кулаки и проминался. Емеля счелъ чернилицу съ бѣлымъ перомъ бѣлохвостою галкой; онъ снялъ съ головы шапку, подкрался къ птахѣ ползкомъ и благополучно ее накрылъ. Не успѣлъ онъ вынуть чернилицу изъ-подъ шапки, ровно соловья изъ-подъ лучка, и вымолвить заклинаніе: по щучьему велѣнью, по моему прошенью, перекинься галка двуногая, бѣлохвостая, въ чертёнка двурогаго, чернохвостаго -- какъ въ рукахъ у него зашевелилось и выползъ изъ чернилицы смуглый, рогатый, чернохвостый чертенокъ! Емеля дурачекъ поймалъ его, какъ зайченка, за заднія лапки, и хохоталъ, бока надсадилъ, кишки порвалъ, когда тотъ началъ хрюкать и визжать поросенкомъ, рваться и проситься на волю, къ земскому. -- "Пусти меня," говорилъ чертенокъ: "я тебѣ за это, чего ни пожелаешь, все сдѣлаю!" -- "Врешь," отвѣчалъ Емеля: "обманешь, въ лѣсъ уйдешь; сулилъ панъ шубу, да не далъ; а слово его и тепло, да не грѣетъ! Пойдемъ-ка вмѣстѣ на полынью, потолкуй тамъ съ кумой, со щукой; либо я тебя утоплю, а ее на берегъ закину, либо дадите напередъ что посулите!"
--"А что бы ты пожелалъ себѣ?" спросилъ чортъ: "проси съ меня службу троякую; пожелай въ три раза, чего хочешь!"
-- "Напередъ," сказалъ Емеля: "чтобы у меня всегда было въ волю луку, квасу и толокна; потомъ, чтобы всякая работа, къ какой меня невѣстки, или другой кто ни приставятъ, сама собою дѣлалась; а еще въ третьихъ.... а въ третьихъ, еще луку, квасу и толокна!"
-- "Все это передъ тобою," захрюкалъ чертенокъ: "помни только заговоръ, который тебѣ скажу: по щучьему велѣнью, по моему прошенью, по земскому рѣшенью, будь то и то; и будетъ." -- "Попытаемся," сказалъ Емеля. "По щучьему велѣнью, по моему прошенью, по земскому рѣшенью, луку, квасу и толокна!" Все явилось. "Ладно," сказалъ онъ: "сытъ; не хочу больше! Всегда ли такъ будетъ?" -- "Всегда," отвѣчалъ чертёнокъ. Емеля теперь отпустилъ чертенка на волю, посадилъ щуку въ пролубъ, сталъ передъ своими ведрами, которыя тѣмъ часомъ примерзли ко льду, такъ что онъ не могъ ихъ оторвать -- "по щучьему велѣнью, по моему прошенью, по земскому рѣшенью, подите, ведра, не расплескивая воды, на гору, да станьте въ избу, подъ лавкой!" Ведра пошли сами на гору, съ боку на бокъ, какъ фря какая, съ башмачка на башмачокъ, переваливаясь, коромысло долговязое плакалось на скороходовъ и чрезъ силу ихъ догоняло. Сосѣди, глядя на это, крайне удивлялись такому чуду: ведра сами идутъ, а Емеля нашъ вслѣдъ за ними, лукомъ заѣдаетъ, ихъ какъ утокъ передъ собою погоняетъ! Полныя ведра стали въ избѣ, на лавку, а Емеля нашъ взлѣзъ опять на печь. Но невѣстки не давали ему покою и говорили: "Ты бы, дуракъ, пошелъ да дровъ нарубилъ." -- "А вы что?" спросилъ Емеля. -- "Какъ, что?" отвѣчали тѣ: "женское ли это дѣло, дрова рубить! Теперь время холодное; не пойдешь, такъ ты же озябнешь, на холодной печи лежа! а краснаго кафтана, красной шапки и красныхъ сапоговъ и во снѣ не увидишь!" -- Тогда Емеля, лежа на печи, тихо промолвилъ: "По щучьему велѣнью, по моему прошенью, по земскому рѣшенью, поди, топоръ, наруби дровъ; а вы, дрова, сами въ избу ступайте, въ печь полѣзайте!" И отколѣ ни взялся топоръ, выскочилъ на дворъ, нарубилъ дровъ охабку большую, а самъ пришелъ, да и легъ подъ лавку. Дрова въ избу ввалились и стали, полѣно чрезъ полѣно, съ полу да въ печь кидаться -- а Емеля лежалъ себѣ на печи, ѣлъ лукъ, да толокномъ съ квасомъ прихлебывалъ!